Змеиное правосудие (Serpentine)

Служанка вернулась с водой и полотенцами. Хиромаса воспользовался возможностью, чтобы освежиться, но, несмотря на манящую мягкость постели, раскатанной в тени занавесей, он чувствовал себя слишком встревоженным, чтобы вздремнуть. Когда Сэймэй достал из своего, казалось, бездонного вьюка тушь, кисти и бумагу и объявил, что будет работать над защитой дома, чтобы она действовала должным образом, Хиромаса понял, что ждать хоть какой-то близости бесполезно. В любом случае, излишняя нежность между ними была бы верхом дурного тона. В конце концов, в этом доме было горе. Оставив Сэймэя сидеть на энгаве в позе агура и бормотать заклинания тем навевающим сон, мурлычущим голосом, которым Хиромаса так наслаждался при других обстоятельствах, он направился по дорожке к главному дому. Слуги разошлись по своим делам, занавеси были опущены, а ширмы сдвинуты, и Хиромаса неуверенно побрел по дому наугад. Он шагнул в коридор и почувствовал, как его шапочки касаются сотни длинных бумажных фуд. В другой комнате не было ничего, кроме жаровни, в которой медленно тлел конус ароматической смеси с густым, почти неприятным запахом. Дверной проем вел в галерею, увешанную свисающими на тонких нитях звенящими серебряными колокольчиками. Музыка, которую они создавали, стоило подуть ветерку, должна была приносить умиротворение, но вместо этого казалась зловещей. Хиромаса подавил желание обернуться через плечо. Он стал таким же, как Сэймэй, повсюду видя духов и демонов! За исключением того, что Сэймэй действительно видел духов и демонов повсюду. Хиромаса неуверенно повернулся вокруг себя, оглядывая мрачный зал. Это и были покои юногоНаритоки? Место казалось пустым и нежилым. Хиромаса задумался. Все слуги выглядели подавленными, горевавшими по юноше, однако Такамунэ был весел. Что ж, не было никаких законов, обязывающих братьев любить друг друга. Возможно, Наритоки и Такамунэ были соперниками. Или, может быть, Такамунэ слишком часто подвергался нападкам со стороны младшего брата. Или, может быть, его хорошее настроение было просто маской, чтобы скрыть истинные чувства. Да, наверное, так оно и было. Ухватившись за эту мысль, Хиромаса почувствовал себя немного лучше. Сколько раз он сам развлекал гостей, от всей души желая им провалиться в преисподнюю? Ему представлялось, что никому из его посетителей ни разу не удалось узнать его сокровенных мыслей. Никто никогда даже представить не мог, что он бы с радостью пропустил судейство состязаний по пению сверчков или отверг приглашение на питейную вечеринку, стоило Сэймэю прислать ему хоть словечко. Несомненно, то же самое было и с Такамунэ. Ему приходилось играть роль гостеприимного хозяина, пока его отец лежал при смерти, а оплакать младшего брата он мог, вероятно, лишь наедине с собой. И при этом он старался вести себя со всем самообладанием аристократа – находил силы улыбаться и приветствовать гостей со всем возможным радушием. С неуклюжим радушием, конечно, но тем не менее с радушием. Было жаль, что он так резко говорил с матерью. Это сильно подпортило впечатление. Что же касается Айко… Хиромаса не мог припомнить, чтобы она раньше хоть раз в гневе повышала голос. Но, сказал он себе, семья его родственника провела пятнадцать лет здесь, вдали от столичного блеска. В провинции все было иначе. Хиромаса пригнулся, проходя в еще один дверной проем, украшенный полосками расписанной бумаги. Еще одна жаровня преградила путь, из нее тянулись струйки ароматного дыма. Вокруг витал сладкий запах, почти маскируя другой запах – зловоние болезни. Он остановился в нерешительности, затем обошел жаровню и вошел в комнату. Канэске был его братом, хоть и в очень дальнем родстве. Хиромаса проделал весь этот путь, чтобы снова увидеться с Канэске, и он увидится с ним, даже если тот лежит на смертном одре. В темной комнате благовониями пахло еще сильнее. Занавеси были опущены с трех сторон, создавая унылую атмосферу. Четвертая сторона выходила на энгаву и в сад – неухоженные, почти дикие заросли, имеющие одновременно очаровательный и печальный вид. Возле постели стояла бадья с водой и наброшенной на край тряпки, с которой все еще капало. При приближении Хиромасы какая-то фигура ускользнула за одну из ширм. Хиромаса подождал, затем произнес: – Есть кто-нибудь? Послышалась возня, затем легкое движение. Он заметил выглядывающий из-за края ширмы рукав и бледную руку, прижатую к полу. Служанка поклонилась, и блестящие черные волосы свесились вниз. Она заплакала, но тихо и с достоинством. Хиромасе стало жаль ее. Вероятно, это была какая-нибудь важная служанка, возможно, старая кормилица Наритоки, которую теперь призвали заботиться о хозяине. Он смягчил свой тон. – Я тебя не побеспокою. Я просто хочу немного посидеть со своим родственником. Служанка всхлипнула и скрылась за ширмой. Хиромаса дождался, пока все утихнет, и подошел ближе к постели. С балок крыши безвольно свисали бумажные фуды. Маленькое висящее восьмиугольное зеркало из полированной бронзы поблескивало на солнце, и над лежащей фигурой, покрытой грудой зимних одежд, танцевали в луче света белые пылинки. Сакамото-ноКанэске била дрожь, несмотря на окружающее его тепло. Его дыхание было затрудненным. Распущенные волосы рассыпались по подушке – поседевшие не по возрасту, спутанные и влажные. Глаза были полуоткрыты, но казалось, что Канэске ничего не видел. Он не повернул головы в ответ на приветствие Хиромасы и не подал ни малейшего знака, что осознает присутствие родственника. – Братец. – Хиромаса коснулся испещренной язвами руки, покоившейся на тяжелых шелках. Наверное, было глупо с его стороны приходить сюда, чтобы подвергнуться опасности заразиться, но что еще он мог сделать? Он пытался найти, что сказать. – Я принес вам привет из столицы. Не скажу, что мы были там недавно – нет, прошло несколько месяцев с тех пор, как мы покинули Хэйан-кё, и, полагаю, при дворе уже нашлись новые развлечения и свежие сплетни. Но все же есть кое-что, о чем я могу вам поведать… Он устроился нататами рядом со своим больным братом и начал перечислять, кто получил повышение, кто был уволен, какая дама одарила своей привязанностью какого господина, и множество других сплетен. Канэске всегда был охочим до сплетен; Хиромаса лишь надеялся, что хоть что-то из того, о чем он повествовал, было услышано. Особенно история о господине Умэхаре, пастухе коз и корейских пиратах. Посреди повествования, как раз, когда он превосходно изображал мелочное хвастовство господина Умехары, его прервало хихиканье. Звук был нежным, мелодичным – и исходил из-за ширмы. Хиромаса немного подождал, а затем продолжил свой рассказ. У него тоже слегка поднялось настроение на том месте, где козий пастух появился на рынке и высмеял дикие заявления господина Умэхары. Подражание грубому говору пастуха ему далось хуже, но, судя по очередному хихиканью из-за ширмы, это не имело значения. Смех служанки был столь очарователен, что Хиромасе стало любопытно, он встал со своего места и деликатно отодвинул ширму в сторону. На служанку упал солнечный свет. Она сидела на коленях нататами, прижав ладонь ко рту, чтобы подавить веселье. Девица была очень мила в своей безыскусности и невинности, и у нее было круглое и чистое как луна личико. На ней было простое кремово-коричневое одеяние без узоров, однако ткань была из китайского шелка. У девицы были длинные волосы, сияющие здоровьем, а глаза, хотя и покрасневшие от пролитых слез, теперь сверкали живостью. Хиромаса уставился на нее. Это не была кормилица или старая служанка. И она вообще не была служанкой. Его взгляд упал на полный, округло выступающий живот. Под пристальным взглядом Хиромасы она села немного прямее и положила на живот руку. Он не был знатоком в таких вопросах, но предположил, что девица, должно быть, была близка к тому, чтобы вот-вот родить. Ребенок Канэске… Хотя он помнил, с каким презрением Айко относилась к этому заявлению. Хиромаса улыбнулся. Девица была молода, может быть, всего на несколько лет старше Такамунэ, и хотя она встретила его взгляд со смелостью придворной дамы, у него возникло ощущение, что она храбрится. Такамунэ сказал, что она деревенская девушка, вырванная из какого-то захудалого поселения и привезенная сюда в качестве наложницы Канэске. Как же для нее, должно быть, ужасно находиться вдали от дома, да еще в таком уязвимом состоянии! Неудивительно, что она плакала. От сострадания к ее тяжелому положению у Хиромасы защипало в глазах. Он прочистил горло. – Госпожа Масако? Она вздрогнула, ее лицо залило нежным румянцем. – Ой! Вы знаете мое имя! – Мне сказали... То есть... Такамунэ упоминал вас, и дама Айко тоже. Масако прижала обе руки к лицу и опустила взгляд. – Вы родственник господина, не так ли? Из Хэйан-кё? Он слегка поклонился ей. – Минамото-но Хиромаса. К вашим услугам, госпожа. Снова зазвенел ее нежный смех, но затем она разразилась слезами. – О, господин, мне очень жаль, что вы прибыли сюда в такое тяжелое время. Мой дорогой Канэске безнадежно болен, и госпожа Айко выступила против меня. Наверное, ее ревность справедлива, – она снова защитила свой беременный живот рукой, – особенно потому, что всего несколько недель назад она потеряла нашего любимого Наритоки. – М-м, – сочувственно произнес Хиромаса. – Должно быть, это очень тяжко, потерять ребенка. И да, я видел похожие случаи в столице, когда старшая жена боялась, что ею пренебрегут ради более молодой соперницы... Масако покачала головой, ее щеки были залиты слезами. – Поверьте, господин, я никогда не хотела стать ее соперницей! В сердце я питаю к ней только добрые чувства. – Женщины ненадежны, – с чувством сказал Хиромаса, поскольку хорошо это знал. – Во всяком случае, дамы дворянского сословия. Простите меня, госпожа Масако, я не знаю вашу семью и не хотел вас обидеть… Она рассмеялась. – О, не волнуйтесь об этом! Я всего лишь дочь рыбака. Моя деревня – одна из многих, что занимают все побережье на северо-востоке этой провинции. Годами я потрошила улов и коптила рыбу – вот, взгляните, вы увидите, где нож соскальзывал – так много мелких шрамов и порезов… – Масако подняла руки, затем потерла их друг о друга, как будто мыла их. – Я живу здесь, в Фучу, почти год, и хотя я смазываю руки утром и вечером, на мне навсегда останется эта грубая кожа моего детства. Осознавая ее положение в этом доме, но желая разузнать побольше, Хиромаса немного отступил, так что ширма оказалась частично между ними. Если бы Масако почувствовала себя неловко, она могла бы скрыться от его взгляда, но он надеялся, что она этого не сделает. – Как вы повстречались с Канэске? Если не ошибаюсь, это случилось во время его путешествия по провинции? Масако бросила тревожный взгляд на Канэске, пребывающего в забытьи. Он дышал с хрипом, и в глубине его горла раздавался свист. Черты ее лица смягчились, оно засветилось искренней привязанностью. Масако обхватила руками свой круглый живот и ответила: – Я продала ему рыбу. – Ее глаза наполнились слезами. Она быстро вытерла их рукавом. Сейчас ее улыбающиеся губы дрожали. – Мой господин был один. Я поняла, что он был очень важным человеком – это было видно по его жестам и манерам, – но с ним не было сопровождающих слуг. Он приехал в мою деревню, осмотрелся, порасспрашивал местных людей, а потом пришел ко мне в лавку и купил рыбу. – Как очаровательно! Она снова посмотрела на своего господина и вздохнула. – На следующий день он вернулся. Он хотел поговорить с моим батюшкой, но тот был в море. Господин ждал все утро и весь день без единой жалобы. А когда вернулся батюшка, как всегда воняющий рыбой и в дурном настроении, господин попросил моей руки. Он сказал, что я, конечно, стану младшей женой, но буду жить достойной жизнью и ни в чем не буду нуждаться. Захваченный рассказом, Хиромаса склонился вперед. – И что же ответил ваш батюшка? Масако пожала плечами. – Он хотел денег. В обмен на то, что он потеряет. – Ее глаза вспыхнули, и тон стал резче. – Без меня, продававшей его улов, он стал бы просто еще одним рыбаком, едва сводящим концы с концами. Он не хотел меня отпускать, но господин убедил его. – И вам здесь хорошо? – поинтересовался Хиромаса. Хриплое дыхание Канэске прекратилось. Они оба повернулись, Масако приподнялась на коленях, готовая броситься к нему. Хиромаса очень хотел, чтобы брат снова начал дышать. Мгновение спустя Канэске издал тихий стон. Казалось, он съежился под грудой одежд, или, возможно, это была лишь игра света. В дыму курящихся благовоний все выглядело туманным и неопределенным. – Я счастлива, – задумчиво проговорила Масако. – Я думаю, это так. – Она развела руки, подставляя их лучам солнца. На ее костяшках были видны старые шрамы и участки грубой кожи, похожие на чешуйки. Она потерла большой палец. – Я в долгу перед господином. Он всегда хорошо ко мне относился. Всегда был таким добрым. Ее рука снова опустилась на живот; выражение лица снова стало задумчивым. – Он был так счастлив, когда я рассказала ему о нашем ребенке. Но теперь я боюсь... Она не договорила. Снаружи послышались шаги, и в комнату вошел Такамунэ. – Масако! – Он уставился на нее пылающим взглядом, но внезапно остановился. Бумажные фуды затрепетали, а от жаровни поднялось облако клубящегося дыма и тут же опало. Масако склонила голову, и блестящие волосы упали ей на лицо. Боясь, что это может показаться неуместным, Хиромаса попытался заверить молодого человека, что не происходит ничего дурного. – Я пришел к вашему батюшке и услышал, как госпожа Масако плачет за ширмой. Мне стало любопытно, и мы разговорились. Она рассказывала мне о своей привязанности к господину Канэске. – О привязанности… – повторил Такамунэ. Он уставился на Масако, будто не в силах оторвать от нее взгляд. Затем моргнул и заставил себя посмотреть на Хиромасу. На губах появилась рассеянная запоздалая улыбка. – Надеюсь, ваши покои удобны? – Более чем. Благодарю вас. Внимание Такамунэ снова обратилось на Масако. Кончики его ушей покраснели. – Тебе не стоит здесь находиться. Это лишь причинит тебе страдания, особенно в твоем положении. – Он как будто колебался между подчеркнуто отстраненным и участливым тоном. – Я настаиваю, Масако. Подумай о ребенке. Ты должна избегать волнений и опасности заразиться. – Он подошел к ней с протянутой рукой. – Пожалуйста, – он озабоченно нахмурился, – позволь мне проводить тебя в твои покои. Масако отвернула прекрасное личико, протянула ему руку и позволила поднять себя на ноги. Она поправила одежды - шелк заструился по ее округлому животу как вода - и затем оперлась на Такамунэ. Такамунэ бросил на Хиромасу такой взгляд, который при других обстоятельствах Хиромаса расценил бы как торжествующий. Но, конечно же, нет. Здесь не было соперничества. Он просто разговаривал с девушкой, ведя не более чем невинную беседу. Но когда молодой человек вывел Масако из комнаты, бормоча ласковые слова утешения, Хиромаса задумался, что же за сын Такамунэ, если не бросил даже взгляда на своего больного отца.