Змеиное правосудие (Serpentine)

– Прошу простить за скромное угощение, – сказала Айко, сидя во главе комнаты по своему положению в доме. – Мы все еще связаны необходимостью блюсти траур. Но вам нет нужды поститься вместе с нами. Уважаемый родич и вы, господин Сэймэй, угощайтесь, пожалуйста. Хиромаса поклонился. – Мы никоим образом не желали бы быть столь невежливыми. Утрата Наритоки – это и моя утрата. Сэймэй и я будем рады разделить простоту вашей трапезы. – Красивый жест, – негромко пробормотал Сэймэй, когда они уселись на бамбуковые татами рядом с низкими столиками. – Но я не желаю пить плохое вино, и поэтому… – Он провел широким рукавом над винным кувшином, стоявшим поблизости, прошептал несколько слов, затем откупорил кувшин и налил доверху в чашечку Хиромасы, а затем в свою. – Ты сама доброта. – Хиромаса попробовал и оценил букет, разумеется, намного превосходивший все вина, что когда-либо бывали в доме Сакамото. Это было важно и помогало смириться с недостатком деликатесов на столе. Он увидел, как служанка поставила перед ним блюдо с простым рисом и кусочками рыбы, приготовленной на пару, и вздохнул. Сэймэй ел как всегда, изящно и деловито. Такамунэ, напротив, торопливо забрасывал рис в рот, как будто ему не терпелось поскорее уйти. Айко ела мало и много пила, не сводя глаз с сына. Хиромаса рассеянно ковырялся в угощении, но безмолвное общение между хозяевами увлекало его больше, чем обед. Солнце скользило к горизонту, отбрасывая длинные тени на полированный пол и на расписные ширмы, отодвинутые назад, чтобы освободить побольше места для гостей. Жаровня на энгаве источала аромат аквилярии и сандалового дерева, такой же аромат, что пропитал одежды Айко. За стенами поместья от порывов ветра качались сосны. – Госпожа Айко, – сказала Сэймэй, прерывая тишину, – Хиромаса сказал мне, что вы выросли здесь, в Хитачи. Казалось, она удивилась этому замечанию, как и Хиромаса. Взяв веер, она раскрыла его и ответила: – Да, это так. В свое время мой батюшка служил здесь губернатором. Разумеется, это не его усадьба – мы жили в другом месте, в доме, который я считала очень хорошим, когда была ребенком. Ее скованность немного отступила, и Айко улыбнулась. – Батюшка не был столь знатным человеком, как мой дорогой Канэске. Матушка говорила, что он больше крестьянин, чем дворянин, хотя и говорила это с любовью. Сэймэй кивнул. – У вас было счастливое детство. Хиромаса изумленно уставился на него. Случаи, когда Сэймэй вел светские беседы по доброй воле, можно было пересчитать по пальцам одной руки. В такой вот легкой болтовне, принятой в высшем обществе, был искусен сам Хиромаса, а вовсе не Сэймэй! Айко кивнула, погрузившись в воспоминания. – Это была чудесная пора. Я плавала по озеру в лодочке, лазала по деревьям, бегала по полям, поднималась на гору Цукуба. Мой батюшка объезжал владения раз в два года и всегда брал меня с собой. Я знаю каждый уголок Хитачи, господин Сэймэй. Я знаю эту землю так близко, как самого любимого друга. – Она вздохнула. – Конечно, я была счастлива выйти замуж, но покинуть дом – это для меня стало настоящим потрясением. Столица… Что ж, вы, без сомнения, сочтете меня чудовищной провинциалкой, но мне совершенно не понравилась Хэйан-кё. Слишком суетно, слишком шумно, слишком много людей, и все они слишком заняты собой. У Сэймэя вырвался тихий и глубокий смешок. – Вы будто описываете мои мысли, госпожа Айко. Если бы я мог жить вдали от города, я был бы доволен. Хиромаса невежливо фыркнул и налил еще вина. – Ты и так живешь почти в деревне, Сэймэй. До твоего дома там, в северо-восточной части города, ужасно утомительно добираться. – Он повернулся к Айко и Такамунэ. – Среди знати считается большой удачей жить на одной из главных улиц, Судзаку или Шиджё, но, несмотря на свое положение при дворе, Сэймэй упорно не хочет менять свое странное жилище недалеко от того места, где река Камо омывает ветхие стены старого города. – Звучит чудесно. – Айко опустила веер и искренне улыбнулась Сэймэю. – Я сожалею, что у меня не было возможности поближе узнать столицу. Возможно, если бы я увидела такой дом, как ваш, я бы с большей любовью вспоминала о своем пребывании там. – Слегка покраснев, она повернулась к Хиромасе. – Я вовсе не имела намерения показаться грубой по отношению к вашей семье, мой господин. На самом деле, ваша матушка была очень любезна и добра и всегда помогала мне чистосердечным советом. У меня нет ничего, кроме благодарности к ней, и только самые теплые воспоминания. – Не стоит, – Хиромаса прервал ее жестом, – матушке нравилось ваше общество. Она не раз говорила: как жаль, что вас и господина Канэске послали обратно в провинцию. Но… – Осознав, что совершил промах, он бросил взгляд на Сэймэя и прикусил язык. – Нет нужды скрывать правду от вашего друга. Это известно всем. – Айко резко закрыла веер. – Мой муж допустил политическую ошибку. Его объявили следующим дайкеммоцу (1), но в отместку за ряд замечаний о новой дочери императора, ошибочно приписанных мужу, он был назначен на прежнюю должность моего батюшки, должность губернатора Хитачи. Хотя во время того унизительного происшествия он был еще юношей, Хиромаса помнил это ясно. Среди придворной аристократии слухи разлетелись быстро, и госпожа Айко снова стала объектом насмешек. Канэске рвал и метал, заявляя о своей невиновности, но он тоже был провинциалом, а значит, с ним никто не считался. В ту ночь они спешно уехали из столицы, предоставив матери Хиромасы заняться упаковкой остальных вещей и их отправкой. Сэймэй сделал глоток вина. Его лицо было безмятежным. – Вы, должно быть, были счастливы вернуться домой. Айко печально улыбнулась. – Я была в восторге. Но Канэске нет. По крайней мере, сначала. Вскоре он осознал, что очарование столицы преходяще и что здесь, в Фучу, в Хитачи, у нашей жизни есть смысл и цель. Вскоре и он полюбил эту землю, которая меня вскормила. Такамунэ, сидящий на татами напротив, беспокойно ерзал. Его чаша для риса опустела, и он подливал себе еще вина. Щеки у него покраснели, уголки рта недовольно опустились, а в линии плеч сквозило раздражение. – А я почти не помню столицу, – с горечью сказал он. – О, я помню вас, Хиромаса – как вы играли со мной в мяч, – но все остальное словно тает в тумане. Высокие здания, красные колонны, широкие проспекты, заполненные пылью и запряженными волами. Мне не разрешали гулять по городу в одиночку. – Он все крепче сжал в пальцах чашечку с вином. – Как бы я хотел снова увидеть Хэйан-кё! На этот раз мужчиной, а не ребенком. Вы бы показали мне окрестности, не так ли, Хиромаса? Я мог бы сопровождать вас на пирах и на охоте. Я бы хотел увидеть рынок, и отведать столичного вина, и… Опасаясь, что молодой человек скажет что-нибудь неуместное, Хиромаса громко сказал: – Вы можете приехать и остановиться у меня в любое время, когда пожелаете. – Очень любезно с вашей стороны. Как и следовало ожидать от человека столь благородного происхождения. – Такамунэ осушил чашечку и осторожно поставил ее на низкий столик. Он поднял глаза и оглядел комнату. – Масако тоже должна поехать со мной. Я настаиваю на этом. Айко фыркнула. – Не думаю, что это будет уместно. – Ей обязательно понравится! – бросил вызов матери Такамунэ. – Я куплю ей собственную повозку для волов и украшу ее лучшей камкой. Я отведу ее на рынок и одену в шелка. У нее будут служанки, компаньонки и поэты, которые будут восхвалять ее достоинства. Как она будет счастлива! И лишь я буду тем, кто заставит ее улыбнуться. Именно я, матушка! В комнате воцарилась каменная тишина. Хиромаса уставился в свою полупустую чашу для риса. Сэймэй сидел совершенно прямо, сложив руки на коленях. Молчание длилось, натянутое до предела, и Айко не выдержала первой. Бледнея от гнева, она выдернула бумажные фуды, засунутые в рукава ее одежд, и начала рвать одну из них. – Эта семья, этот дом прокляты с тех пор, как здесь появилась Масако, – она произнесла это имя, будто от него воняло тухлятиной. – Беды и злосчастья преследуют нас на каждом шагу. Молоко сворачивается, зерно портится, овощи чахнут. Вино превосходного качества из столицы превратилось в уксус. Птицы и насекомые исчезли, и что стало с моей кошкой? Такамунэ испустил преувеличенно тяжелый вздох и закатил глаза. – Я же говорил вам, матушка, ваша кошка просто сбежала. – Она не сбежала! – На щеках Айко вспыхнули красные пятна. – Отоми нашла ее около месяца назад. Ее убили – задушили! – и подбросили под мою энгаву. Я смолчала, так как знала, что любой признак моего горя принесет радость Масако. Но затем она добралась до Наритоки. Она убила твоего брата своим ядом, и теперь твой отец умирает от той же болезни. Почему ты не видишь этого, сын? – увещевала она молодого человека, и слезы потекли по ее лицу. – Дитя мое, взгляни же! Посмотри за пределы того, что лежит на поверхности, и ты увидишь ее такой, какая она есть на самом деле – мерзкое чудовище, стремящееся уничтожить нашу семью! – Нет, матушка! Я больше не хочу слышать ваш ревнивый бред! – Такамунэ так резко вскочил на ноги, что опрокинул столик, и его чаша покатилась по полу. – Масако невинна и прекрасна! Она не заслуживает такой клеветы с вашей стороны. Я этого не потерплю, вы слышите меня? Вы больше никогда не заговорите о ней, а если заговорите, то только с должным уважением! Сэймэй с интересом следил за его гневной вспышкой, но Хиромаса заерзал, смущенный этой неприятной картиной. Он попытался было сменить тему, но его неуверенный вопрос о художнике, который расписал ширмы, был оставлен без внимания. Теперь и Айко поднялась на ноги. Она смотрела на своего сына сверху вниз, и от нее исходила холодная ярость. – Я буду говорить о ней так, как захочу! Как смеешь ты думать, что знаешь лучше меня? Ты ничего не знаешь о женщинах! Такамунэ сорвал с головы шапочку и швырнул ее через всю комнату. Волосы рассыпались по плечам; от волнения он казался еще больше растрепанным. – Я знаю достаточно! О, без сомнения, вы хотите, чтобы я жил как монах, но я уже много лет как стал мужчиной. Не то, что Наритоки, мой невинный младший брат! Он был слишком робок, чтобы даже улыбнуться девушке. Но не я! Я знаю женщин, матушка. Я их очень хорошо знаю! Из глаз Айко хлынули слезы. – И ты смеешь говорить о своем брате теми же устами, которыми бесчестишь себя! Что подумает наш дорогой родственник, слыша, как мы кричим друг на друга, как рыбные торговки? Но он же член семьи, так пусть он слышит! Такамунэ бросил дикий взгляд на Хиромасу. – Да, пусть он услышит и сам решит, кто из нас прав! Хиромаса отпрянул. Это был состязание, которое он совершенно не хотел судить. – Тогда скажи правду, – закричала Айко, вытягивая руку и указывая на сына веером. – Ты же жаждешь Масако. Разве так должен вести себя почтительный сын? Ты возлег с ней, не так ли? Ребенок, которого она носит – от моего господина или от тебя? – Ее рука упала, но подбородок был властно задран. – Ответь же, ёкай тебя раздери! Казалось, что боевой настрой Такамунэ иссяк. Покрасневший и несчастный, он рухнул на место и закрыл лицо руками. – Я не знаю. Правда, дядюшка, – обратился он к Хиромасе через растопыренные пальцы, – я не знаю, мой это ребенок или нет. Он вполне может быть моим. Я хочу, чтобы он был моим. Сильный сын, красивая дочь – мне неважно. Если батюшка умрет, я объявлю ребенка своим и женюсь на Масако. Айко прижала руку к груди, и ее лицо побелело. – Что?! – Я сделаю это! – боевой дух вернулся к Такамунэ. Сжав кулаки, он зарычал на мать: – Я люблю ее, и она любит меня! Нам суждено быть вместе! Айко издала вопль ярости и, дрожа, шагнула к сыну. – Никогда! Я запрещаю! Я брошу эту тварь обратно в море, как с корабля сбрасывают лишний груз! Такамуне снова вскочил на ноги. – Матушка, предупреждаю вас… Хиромаса схватил Сэймэя за рукав. – Сделай что-нибудь. Сэймэй приподнял брови. – Это твои родственники. – Вот почему я не хочу, чтобы они страдали! Особенно причиняя страдания друг другу! – М-м. – Не обращая внимания на срочность просьбы, Сэймэй неспешно расправил рукав, за который потянул Хиромаса. Затем он выпил еще вина, поднял руки и что-то тихо и быстро пропел. Его заклинание подействовало мгновенно. И Айко, и Такамунэ внезапно умолкли посреди перебранки, их рты были открыты, но не издавали ни звука. Двигаясь плавно и грациозно, как танцоры, исполняющие танец госэчи, мать и сын вернулись на свои места и сели. Сэймэй опустил руки. Придав лицу заинтересованное выражение, он спросил, как будто весь этот неприятный спор был лишь дурным сном: – Вы упомянули о том, что господин Канэске объезжал провинцию. Плодородна ли земля в окрестностях? Хиромаса уставился на него. Сначала светская беседа, теперь вопрос о сельском хозяйстве. Что Сэймэй задумал? Айко выглядела немного сбитой с толку, затем она опомнилась после действия заклинания и вежливо улыбнулась. – Земля очень хороша. Хитачи – богатая провинция, обильная и рисовыми урожаями, и рыбой. Такамунэ фыркнул. – Матушка говорит слишком осмотрительно. Но что женщины понимают в управлении землями! Батюшка со всей серьезностью относится к своей должности губернатора. Он объехал весь край, чтобы лично оценить качество пахотных земель и при необходимости изменить размер подати. – Молодой человек нацепил благочестивую улыбку. – В некоторых местах батюшка даже смог облегчить бремя простого народа. Он увидел заброшенные поля, и ему сказали, что почва слишком плоха для урожая. Он выкупил эту землю у сельских жителей из собственных средств и превратил ее в рисовые поля, приносящие немалый доход. Айко выпрямилась, ее ноздри раздулись, рот сжался. Такамуне взглянул на нее и опустил глаза. – Некоторые старики утверждали, что эта земля была предназначена для наделов сельских жителей во время Великой реформы, чтобы они могли иметь средства к существованию, но она так и оставалась заброшенной. Никто не возделывал ее. Поэтому жители деревни были рады получить специи и шелка, которые мой отец дал им в обмен на поля. Сэймэй повертел в руках свою чашечку с вином. – А где находятся эти поля? – В разных местах, – небрежно ответил Такамунэ, словно этот вопрос ему наскучил, – но наиболее прибыльными являются Кашима, Намэгата и Мацуока. Айко вздрогнула. Она тщательно скрыла это, раскрыв веер и изучая надпись на нем, но Хиромаса заметил, и Сэймэй тоже. – Похоже, вы сильно переживаете по этому поводу, госпожа, – совершенно обыденным тоном произнес мягко и негромко Сэймэй. Улыбка Айко была кристально чиста. – Нисколько. Как говорит мой сын, женщины ничего не смыслят в управлении землями. Мой муж делал то, что он считал лучшим. Возможно, ему показалось, но Хиромаса был уверен, что Айко сделала небольшой акцент на слове «он». Нахмурившись, он посмотрел на Сэймэя, но лицо друга было таким же пустым, как лист бумаги мичиноку. – На этой ноте, – Айко снова явила образ учтивой хозяйки, – я желаю вам, господа, хорошего вечера. Слуги принесут еще вина. Я предлагаю вам перейти на западнуюэнгаву; на закате оттуда открываются самые великолепные виды. Все поднялись вместе с ней. Такамунэ пробормотал извинения и заторопился прочь с почти неприличной поспешностью. Несомненно, он хотел провести еще немного времени с Масако, но Хиромаса был огорчен. Он хотел бы поделиться с ним своими воспоминаниями о тех временах, когда Такамунэ был еще ребенком, о невинных развлечениях, которым они предавались – не только забавы с мячом, но и игра в каи-авасэ (2), уроки стрельбы из лука и первые шаги в фехтовании с затупленными палками вместо мечей. Наверное, такие воспоминания не порадовали бы того, кто был так болезненно горделив. Взяв с собой чашечку с вином, Хиромаса вздохнул и направился к двери. Айко заступила ему дорогу и встала перед ним, подняв руку, чтобы удержать. Она откинула голову, и ее взгляд устремился мимо него, туда, где неподалеку стоял Сэймэй. Убедившись, что он не может слышать их разговор, она пристально посмотрела на Хиромасу и сказала: – Прошу прощения за безобразную ссору, свидетелем которой вы поневоле стали. Когда речь заходит об этой женщине, никто из нас не может держать себя в руках. О, Хиромаса, я уверена, что Масако – проклятье нашей семьи! Иначе как еще можно объяснить наши беды? Сэймэй бесшумно подошел к ним. – Я могу дать вам объяснение. – Он вытянул одну из фуд, выглядывающих из рукава ее одежд. – Но вам оно, скорее всего, не понравится. ПораженнаяАйко уставилась на него. Затем краска залила ее лицо, грудь вздымалась, словно было оскорблено ее достоинство. Повернувшись к нему спиной, она пожелала Хиромасе доброй ночи и удалилась, не сказав Сэймэю ни слова. Они смотрели, как она уходит, пока служанка не раскрыла ширму. – Сэймэй. Это было невежливо, – раздраженно вздохнул Хиромаса. – Разве? – казалось, Сэймэя заинтересовала фуда с заклинанием, которую он держал, поворачивая так и сяк, чтобы багряное сияние заката освещало начертанные символы. – Я бы сказал, что это было необходимо. Он сложил фуду и спрятал за отворот каригину. Подняв голову, взглянул на друга со странным блеском в глазах: – Хиромаса, мне нужна твоя помощь. Обрадованный просьбой, столь редкой и потому вдвойне ценной, Хиромаса стряхнул с себя неприятный осадок от вечера и просиял: – Все, что угодно, Сэймэй. Просто скажи, что тебе нужно.