Змеиное правосудие (Serpentine)

Доносящиеся из поместья крики были слышны даже за оградой. Хиромаса, ведя свою лошадь, взглянул на Сэймэя и Гэндзо, а затем ускорил шаг. – Нам следует поторопиться. Сэймэй со сведенными к переносице бровями выглядел очень мрачным. Монах в развевающихся одеждах, со сморщенным от тревоги и страха лицом спешил следом за ним. Стоило Хиромасе толкнуть створки ворот, как они распахнулись. Они не были заперты, и ни один слуга не ждал на входе, чтобы поприветствовать гостей. Казалось, что почти все слуги собрались перед главным залом. Они стояли, заглядывая внутрь, как будто могли что-то разглядеть в затемненном помещении, и в потрясении и ужасе перешептывались друг с другом. Хиромаса привязал своего коня к ближайшему столбу. Вместе с Сэймэем он подошел к главному залу, скрипя сапогами по засыпанному гравием двору. Несколько слуг обернулись, но никто не сдвинулся с места – все были слишком захвачены разворачивающейся перед ними драмой. – Господа, вы вернулись как нельзя более кстати, – сообщил садовник Джюбэй с пылающим от жадного возбуждения лицом. – Госпожа Айко выгнала Масако из дома, и молодой господин Такамунэ просто в ярости! – По-твоему, это называется «кстати»? – свысока посмотрел на слугу Хиромаса. – В каком же смысле? Джюбэй ухмыльнулся. – Вы родственник хозяина и благородный господин из столицы. Разве вы не должны высказать свое веское слово о том, что происходит? – Я уверен, что дама Айко делает то, что считает правильным. – Ответ даже для него самого прозвучал малодушно, и Хиромасе стало стыдно. Да, демоны подери, ему понравилась Масако с ее невинным смехом, красивым личиком и простотой. Изгнать ее, когда она вот-вот может родить, было слишком жестоко. А что, если отцом ребенка, которого она носит, все-таки был Канэске? Как главная жена, Айко была обязана позаботиться обо всех потомках своего мужа. А если это был ребенок Такамунэ, то она стала бы его бабушкой. Несомненно, женщина, которую он знал, блистательная, уверенная в себе молодая мать семейства, которая так восторгала его в юности, не могла оказаться настолько бессердечной, чтобы отвергнуть своего собственного внука! В зале раздался грохот. Хиромаса шагнул вперед, но Сэймэй придержал его. – Подожди. – Но что, если… – Подожди, – Сэймэй поднял руку, его глаза сосредоточенно заблестели. Хиромаса бросил мучительный взгляд в сторону зала. Его родственники были там, кричали и бранились, оскорбляли и ранили чувства друг друга. Он должен был что-то сделать. Пока его родственник лежал больным, старшим мужчиной семьи был Хиромаса. Садовник был прав – время было самое подходящее. Он должен войти внутрь и призвать Айко и Такамунэ к порядку. Он должен сесть с ними и помочь им отыскать приемлемое для всех решение. Должен… По толпе слуг пробежало волнение. По полу загрохотали шаги. Одна из расписных ширм скользнула в сторону. Такамунэ выбежал на энгаву и замер, по-видимому, сбитый с толку видом челяди, уставившейся на него. Его губы беззвучно шевелились, лицо исказилось от ярости. Он весь дрожал от переполнявших его чувств, не находящих выхода. С болезненной надеждой он вглядывался в обращенные к нему лица, выискивая кого-то. Потом в отчаянии покачал головой. – Масако! – закричал он, шагнув к краю энгавы. – Масако! – Сколько еще раз тебе повторить? Она ушла. Я вышвырнула ее. – Айко вышла на энгаву, и от шелков ее изящных траурных белых одежд веяло невозмутимостью. Пока она шла, красный нижний слой шелка вспыхивал как предупреждение. Она была без веера, с распущенными волосами. Фуды, приколотые к ее платью и темным блестящим волосам, колыхались и вились вокруг ее лица. Такамунэ развернулся и сжал кулаки. Он слегка пригнулся, напрягая мускулы, будто в мыслях представлял, как бросается на мать и душит ее. – Вы делаете это, чтобы наказать меня! Вы не победите, матушка. Я уйду отсюда и найду Масако. Я обыщу всю страну вдоль и поперек, пока не найду ее, а затем возьму ее в жены. Да, я сделаю это! Я попрошу у батюшки прощения и скажу ему, что не могу жить без нее. Он поймет. Он захочет, чтобы я был счастлив. В отличие от вас. Вы причина всех моих страданий! Айко покачала головой, на накрашенных губах появилась гримаска. – Даже сейчас ты ведешь себя как ребенок. Разве ты не видишь, я сделала это ради тебя? Ты не готов стать отцом. Принадлежит ли ребенок Масако тебе, твоему отцу или вообще другому мужчине – определить невозможно. Я видела, как она смотрела на некоторых слуг похотливыми глазами. Ты думаешь, ты и твой отец единственные, кто пашет эту борозду? – Вы навлекаете на себя позор, – Такамунэ повернул к ней холодное лицо, но по его дрожащим губам было ясно, что ее насмешки достигли цели. – Вы обезумели от ревности и не знаете, что творите. Как только батюшка поправится, я посоветую ему отослать вас в монастырь, где вы больше не сможете никому причинить вреда. – Вреда?! – рассмеялась Айко. – Сын мой, открой же глаза! Масако – демон, и она поймала тебя в ловушку! Если ты продолжишь упорствовать в своей вере в то, что любишь ее, если отправишься искать ее, она убьет тебя. – Холодное безразличие на ее лице уступило место страсти. Она пересекла энгаву, потянувшись к Такамунэ. – Прошу тебя, забудь ее. Она ничто. Ее ребенок не имеет значения. Поверь, я делаю это для твоего же блага. Такамунэ с возмущенным возгласом оттолкнул ее. – Поверить вам? Женщине, отвергнувшей дружбу невинной девушки? Той, кто видит демона за чистой улыбкой? Женщине, которая может безжалостно изгнать другую женщину, когда та готова вот-вот родить? Стыдитесь, матушка! Ребенок может быть вашим внуком. Воистину, вы чудовище! – Вы правы, – вдруг заговорил Сэймэй. Наступила тишина, из-за отсутствия пения птиц и насекомых близкая к мертвой. Слуги повернулись и уставились на него, побледневшие от потрясения. У Такамунэ отвисла челюсть. И только дама Айко не дрогнула, стоя прямо с высоко поднятой головой и странным вызовом в глазах. – Что вы сказали? – Голос Такамунэ был не громче шепота, и ему пришлось повторить. – Я сказал, что вы правы. – Сэймэй пробился сквозь собравшихся слуг и поднялся по ступеням на энгаву. Подол его каригину скользил по полированным половицам, издавая едва слышный шелест. Он прошел мимо Такамунэ и остановился перед Айко, встретив ее пристальный взгляд. – Ваша мать – чудовище. Она долго изучала его, затем презрительно фыркнула. – Да как вы смеете! Улыбка Сэймэя была вежливой, но за ней таилась сталь. – О, я смею, госпожа Айко. – Он перекинул рукав на руку. – Я разговаривал с Гэндзо. Он боится за вас, госпожа. – Гэндзо? – по лицу ее пробежала тень тревоги; она посмотрела на собравшуюся толпу и, увидев монаха, замерла. Хиромаса подошел ближе к Гэндзо. Старик тихо плакал, слезы текли по лицу, блестя в потемневшей мокрой бороде. Он вытер лицо, прикоснувшись пальцами ко лбу. – Прошу простить меня, госпожа. Я подвел вас. Я не знал… не понимал… Слуги в замешательстве оборачивались друг на друга. Такамунэ покачал головой. – Чего он не понимал? Хиромаса, вы знаете, о чем он? И господин Сэймэй, что вы имеете в виду под этими дикими обвинениями? – Он почти топнул ногой. – Я требую объяснений, что происходит! Сэймэй уважительно склонил голову. – Госпожа, – сказал он и протянул руку. Коснулся лица Айко. Нежно очертил пальцами линию ее щеки от подбородка. Хиромаса шагнул вперед. – Сэймэй! Одновременно с ним Такамунэ возмущенно воскликнул: – Что вы себе позволяете! Это же моя мать! Айко стояла неподвижно, не сводя с Сэймэя глаз. Легкая улыбка заиграла на ее губах. Сэймэй поднес свободную руку ко рту и пробормотал несколько слов. Его правая рука скользнула Айко за ухо. Он выглядел как любовник, запускающий пальцы в пахнущие благовониями волосы своей дамы. Потрясенный откровенностью этого жеста, Хиромаса набрал в грудь воздуха, чтобы снова призвать друга к соблюдению приличий. Но вместо этого выдохнул, раскрыв от изумления рот, когда Сэймэй снял лицо Айко – само ее лицо – с головы, будто оно было обычной маской. Слуги закричали. Некоторые завизжали. Такамунэ замер от ужаса. У Хиромасы закружилась голова, перед глазами все поплыло, а когда зрение прояснилось, ему явилось ужасающее зрелище. Сэймэй осторожно держал лицо Айко в руке. Передняя часть черепа Айко была открыта, и внутри, как в гнезде, свивался ком шипящих, клубящихся змей. – Ято-ноками! – прошептал Гэндзо и упал на колени. Такамунэ издал сдавленный крик и побежал к Айко. – Матушка! Змеи начали подниматься из черепа, некоторые зашипели, их челюсти широко раскрылись, показались блестящие клыки. Другие раскачивались взад и вперед, их языки трепетали. У них были черные, как обсидиан, глаза, тела в зеленых и коричневых полосках, а чешуйчатые животы были желтыми, как высохшая трава. Они извивались без остановки, и это производило ужасный контраст с неподвижностью тела Айко. Аромат аквилярии и сандалового дерева исчез, перебитый запахом иссушенной земли и храмовых благовоний, разлагающейся плоти и холодного горя. Сэймэй протянул руку, не давая Такамунэ приблизиться. Он смотрел на змей, словно пытаясь заглянуть каждой из них в глаза, а затем начал говорить с ними. Хиромаса схватился за меч. Ладонь на рукояти сразу вспотела, а сердце заколотилось о ребра. Он начал приближаться к энгаве, заставляя себя ступать медленно и спокойно. Никаких резких движений. Никаких признаков угрозы. По его лицу струился пот. Соленая влага обжигала губы в том месте, где он, должно быть, от испуга прикусил их раньше. Он не мог понять, что говорит Сэймэй. Древний язык, давно забытый всеми кроме заклинателей Оммё-до. Даже Гэндзо, слушая его, нахмурился. Или, может быть, Сэймэй говорил на языке змей. Такое было вполне возможно; ребенок лисицы должен уметь разговаривать с другими дикими существами. Ято-ноками скручивались и извивались, но, похоже, прислушивались к словам Сэймэя. Когда Сэймэй подошел еще ближе, так близко к Айко, что змеи оказались на расстоянии ширины пальца от него, Хиромаса затаил дыхание. Их рты раскрылись, блестя клыками, с которых капал яд. Они могли наброситься и укусить в любой момент, и тогда Хиромасе придется смотреть, как Сэймэй умирает. Змеи были богами. Оммёджи, каким бы умудренным и могущественным он ни был, не мог надеяться победить их. – Умер! Он умер! Хиромаса, вздрогнув, обернулся на неистовый крик. Сбежав по ступенькам в дальнем конце двора, к ним спешила женщина. Он узнал Отоми, личную прислужницу дамы Айко. – Жизнь покинула хозяина! – вопилаОтоми, вознося руки к небу. – Господин Канэске умер! Тело Айко рухнуло. Ее лицо исчезло из руки Сэймэя, а одежда упала на пол грудой белого и красного тряпья. Из складок шелка выползли десятки змей и заскользили по энгаве. Сэймэй преградил им путь. Хиромаса промчался по ступенькам, перескакивая через одну. Он попытался схватить Сэймэя и оттащить его с дороги в безопасное место, но Сэймэй увернулся от его хватки. Когда змеи стали расползаться, подняв головы и шипя, Такамунэ заорал и запрыгал с места на место. В отчаянии он выхватил из ножен меч Хиромасы и принялся махать им на приближающуюся змею. – Я разрублю тебя пополам! – кричал он, и чем ближе подползала змея, тем быстрее улетучивалась его напускная храбрость. – Я не боюсь тебя! Я не боюсь! – Вы не можете убить их, молодой хозяин, – с трудом поднялся на ноги Гэндзо. – Это ками. Уничтожьте одного, и вы погубите себя. Из горла молодого человека вырвался ужасный крик: – Где моя мать? Что эти твари с ней сделали? Отоми подбежала к ступенькам, и ее горестные крики превратились в вопли ужаса. – Моя госпожа! Что с ней случилось? О, госпожа, нет! Хиромаса поймал служанку прежде, чем она бросилась наперерез ползущим змеям. Отоми повисла в его хватке, пытаясь какое-то время бороться, а потом разрыдалась. Она отвернулась, прижалась лицом к его плечу и завыла. Словно выпуская свой ужас, остальные слуги, стеная, зарыдали следом за ней. Сэймэй посреди этого хаоса стоял спокойно и безмолвно. Он вытащил веер из рукава и раскрыл его – синий, расписанный золотыми хризантемами. – Гэндзо, – сказал он, – помогите мне. Монах подошел к нему и встал рядом. Вместе они загнали змей в угол, Сэймэй размахивал веером над ними, Гэндзо плясал вокруг, широко раскинув руки, понуждая их ползти назад, туда, куда хотел Сэймэй. – Ято-ноками, – воззвал Сэймэй, обращаясь к сплетенному клубку змей, – вы видели, как правосудие от имени дщери Хитачи свершилось. Вы приняли жертву, которую она принесла. А теперь уходите и возвращайтесь в свое святилище в Намэгате. Одна из змей приподнялась на хвосте, мотая головой из стороны в сторону, и зашипела. Сэймэй внимательно посмотрел на нее, затем зашипел в ответ. Он резко закрыл веер и с силой хлопнул им по другой ладони. Звук эхом разлетелся по двору, и змеи разом умолкли. – Уходите, – указал он веером прочь. С мгновение змеи еще клубились на месте, а затем разом, все как одна, двинулись к краю энгавы и скатились по деревянным опорам на землю. Оказавшись на гравии, клубок распался, и змеи поползли, извиваясь, сначала медленно, а затем все быстрее. Слуги кричали и отпрыгивали, но змеи не обращали на них внимания. Самая большая змея вырвалась вперед и быстро поползла прочь, ведя за собой через двор остальных змей. Они направились к озеру, к тропе, ведущей на юго-восток к Намэгате. В мгновение ока змеи исчезли, оставив после себя оглушенную тишину. Отоми все еще цеплялась за Хиромасу, ее слезы текли по его рукаву. Он крепко держал ее, весьма довольный таким предлогом, чтобы оставаться на ногах. Без ее невольной поддержки он был уверен, что сам оказался бы на полу. Такамунэ пришел в себя первым. Меч Хиромасы выпал из его пальцев. Он оторвал взгляд от пустых одежд матери и обернулся в сторону зала, где лежал Канэске. – Батюшка! Он спрыгнул с энгавы, слегка пошатнувшись во время приземления, затем выпрямился и побежал через двор. Пыль клубилась за ним столбом. Слуги смотрели ему вслед, все еще слишком потрясенные, способные лишь оцепенело смотреть вокруг и прижимать руки к ртам. Сэймэй молчал, подол его каригину касался красно-белых шелков дамы Айко. Гэндзо опустился на колени возле упавшей одежды, бормоча молитвы и перебирая четки. Казалось, что к тому времени, как Такамунэ прибежал обратно, прошла вечность и одновременно всего мгновенье. Его лицо превратилось в маску горя, волосы падали на плечи, по щекам катились слезы. – Он умер! Батюшка умер! – Голос молодого человека был хриплым. Внезапно он остановился, тяжело опустив плечи и склонив голову, а затем посмотрел вверх. Теперь от него исходила свирепая радость, горькая и отчаянная. – Я должен найти Масако! Прежде чем кто-нибудь успел остановить его, Такамунэ помчался к тому месту, где Хиромаса привязал своего коня. Он отвязал животное, взобрался в седло и с диким криком погнал. Конь шарахнулся с испуга, но затем подчинился и галопом вылетел в приоткрытые ворота. Сэймэй опустил рукава и развернулся. Он прошептал несколько слов, и то, что осталось от Айко, сжалось и превратилось в бумажный амулет. Сэймэй нагнулся, поднял его и спрятал за отворот каригину. – Думаю, – произнес он совершенно спокойным размеренным тоном, – нам нужно выпить. Отоми, не могла бы ты быть так любезна?