С вершин положено по двое

а для святых твоих был величайший свет и величайший снег был для твоих прохожих и всякий человек сложился бы как ножик когда бы не глядел кому-нибудь вослед. М.Гронас

Жить под одной крышей с Юрой оказалось не так, как Отабек себе представлял, но и не так, как предсказывал Виктор. Прошла уже неделя, но узнать скрытного хмурого мальчишку хоть немного больше, заглянуть глубже того, что он оставлял на поверхности, выстраивая эфемерный образ, который он хотел иметь, но пряча старательно образ настоящий, не удалось. За все это время Отабек говорил-то с ним всего три раза: несколько раз за столом, когда они собирались все вместе, и один раз, когда Отабек относил ему в комнату какие-то бумаги Николая, которые тот попросил передать. Целыми днями напролет Алтын только и делал, что читал. Больше делать было особо нечего: гулять он хоть и ходил иногда, однако после каждого такого похода нужно было отогреваться минимум несколько часов, приходя в себя, поэтому делал он это не шибко часто. Отец почти все время проводил либо с Николаем в кабинете, либо с Николаем и Виктором на улице, пытаясь точно рассчитать и определить местонахождение волшебных камней. Почти все время Отабек проводил наедине с книгами. И такой расклад его почти полностью устраивал, Николай обладал чудесной коллекцией. Почти устраивал. К Юрке вот только, мальчику-ледышке, было не подступиться. А подступиться хотелось. На подобные камни преткновения в процессе нахождения друзей Отабек никогда не натыкался. Все было просто: хочешь дружить, будем, не хочешь – и не надо. Сейчас было по-другому, сейчас хотелось сделать так, чтоб он с ним дружить захотел. Но каждый раз, когда Алтын пытался завести разговор, Юрка глядел недоверчиво, с напускным безразличием, и убегал обратно в свою комнату, как белый дикий волчонок в норку. Отабек честно не понимал, в чем же было дело, и почему арктический мальчик остерегался его, как огня. Об этом же он думал тихим вечером воскресенья, медленно потягивая чай из теплой кружки с массивной ручкой. Здесь пили только из кружек, и Отабек вскоре понял, почему: несмотря на то, что в юрте было тепло, даже просто глядя в окно на снежные вихри и сугробы, вечно хотелось чего-то горячего, и одной чашки было уж совсем мало, чтобы отогреться, а кружка вот – в самый раз. Из путаницы собственных мыслей его выдернул звук падения на пол чего-то тяжелого. Он резко вскинул голову, и увидел неземную какую-то девочку, которая с виноватой улыбкой смотрела на валяющийся внизу чайник. — Упс, — весело провозгласила она, —прости. Вечно у меня все из рук валится, ничего не поделаешь! Она подняла чайник и поставила его на плиту. Отабек смотрел на нее в немом изумлении. Пестрая, яркая, она совсем и вовсе не вписывалась в окружающую картину. Кожа бледная, как у Юры, а волосы рыжие, горят пожаром на голове. И глаза темные, с длинными ресницами, а на щеках звездной россыпью сверкают веснушки. Она выглядела так, будто кто-то вырезал ее картинкой из глянцевого журнала, и приклеил отчего-то сюда: в забытую снежную бесконечность, которая ей совсем не подходила. — Я Мила, — сказала она, налила чай в кружку, громко плюхнула ее на стол рядом с Отабеком, придвинула себе стул и протянула ему руку. Отабек аккуратно ее пожал. — А ты не иначе как тот самый Отабек, таинственный гость из далекой заморской страны, — она широко улыбнулась, обнажая пару неровных зубов в уголке левой щеки. Они ее, впрочем, как ни странно, только украшали, и вовсе не портили, — Юрка мне про тебя рассказывал. Вот как. Рассказывал, значит. — М, — многозначительно протянул он, слегка хмурясь, — а мне он вот совсем ничего не рассказывал. Мила посмотрела на него, моргнула пару раз от удивления, и негромко рассмеялась. Смех у нее был красивый, звонкий, как колокольчик. — Это ведь у него все напускное. Ты ему в общем-то нравишься, и подружился бы он с тобой с радостью, просто не только кому-то, даже себе в этом не хочет признаться. Он боится привязываться. У него так с Виктором было, — она наклонилась, и перешла на полу-шепот, на всякий случай оглянувшись проверить, не стоит ли там у двери на цыпочках вышеупомянутый Виктор, — не знаю, кем он ему приходился, да только появился в какой-то момент, когда Юрка еще ребенком был, и проводил с ним все время, развлекал его тут, учил всему, что знал, вечно был рядом. Но Виктор, знаешь, до ужаса непостоянный, ему присуще принимать совершенно спонтанные решения. Вот он однажды взял, и укатил в Японию на несколько лет. Дружок у него там какой-то появился, личные интересы, понимаешь ли. Юрке очень грустно было, и грусть эту он маскировал злобой и раздражением. Виктор потом, конечно, вернулся, да только так получилось, что уехал он от преданного ребенка, а вернулся к подростку, который его ни видеть, ни слышать не хотел. Так и не простил он его за это, даже спустя немало времени и тысячи Викторовских «разговоров по душам», в которых он пытался ему все объяснить. Упрямый до жути, с ним один раз оступишься – пиши пропало. А о тебе он даже заранее знает, что ты уедешь, вот и не хочет на одних и тех же граблях чечетку отбивать. Думает, что умно поступает, но на самом деле – глупит, конечно. Она сделала большой глоток, потом подумала, и добавила еще сахара. Несколько минут они сидели в тишине. — Я бы его не бросил, — сказал вдруг Отабек, - уехал бы, да, но поддерживал бы с ним связь. Я бы его не бросил, —отчего-то еще раз повторил он. Мила посмотрела на него удивленно, будто задумалась о своем, и забыла, о чем они говорили. Потом медленно улыбнулась, наклонив голову на бок, рассыпая рябиновые волосы по острым плечам. — Да, — сказала Мила, и Отабек вдруг заметил в ее взгляде озорные искорки, будто она поняла о нем о чем-то, чего он сам пока не понимал, — думаю, не бросил бы. После этого она, улыбнувшись еще раз и отсалютовав «пока» двумя пальцами от воображаемого козырька, как солдат, вышла из кухни, прихватив с собой еще одну кружку: две дольки лимона и никакого сахара. Для Юры, точно. Следующей ночью Отабек никак не мог уснуть, лежал и слушал мирное завывание ветра за окном. Иногда, если вслушиваться, в этом вое начинали отчетливо пробиваться какие-то слова, и даже фразы. От этого становилось совсем жутко. Это была одна из тех ночей, когда его пугал каждый звук. темнота, в которой он лежал, лишенный сна, казалась густой и вязкой, она растекалась по комнате, она была ощутимой, он чувствовал, как она льнет к нему, обволакивает его тело, липнет, накрывает, впитывает в себя, пытаясь проникнуть в самое нутро его и распространиться в нём, как болезнь, сделав его своей частью. Бывали такие ночи, и он их ох как не любил. Он ощущал, как она, словно самое темное из морей, топит в водах своих все вещи в комнате. Его сердце неистово колотилось, не имея на то причины, которую можно было бы счесть за весомую, а тиканье настенных часов, обычно им незамеченное, сейчас казалось до ужаса громким, стучащимся в его голову, как в запертую дверь — настойчиво, не останавливаясь, приводя в бешенство. Ему казалось что сам он будто стал тоньше, прозрачнее. Будто кожа его обрела возможность пропускать сквозь себя что - то витающее в воздухе, что - то невидимое, неузнанное. Питать этим кровь в его венах, заставляя тонуть в первобытном, трепещущем, грудном страхе перед тем, чему названия нет. Ему казалось, что он вдруг очутился среди сотни теней, свободно плывущих по комнате, не замечающих его, но все же оказывающих на него непосредственное влияние. Он вдруг почувствовал себя лишним: простым смертным на месте встречи и слияния воедино чего - то неизведанно - древнего, поражающего своей глубиной и пугающей возможностью выворачивать наизнанку. Он набросил мятое одеяло на кровать, хранившую след метавшегося в бессонной агонии тела, зажег свет, и решил обратиться к тому, что всегда успокаивало его лучше всего: к книгам. Библиотека Николая Степановича была отнюдь небольшой, однако книг в ней при этом помещалось немало. Они просто хранились не только на полках, но и лежали на столе, который молчаливо грозился в скором времени сломаться под их весом, на маленьких, но крепких тумбах, и возвышались разно размерными стопками прямо на полу. Поэтому в этот раз, зайдя в библиотеку и увидев мальчишку, сидящего на диване и задумчиво глядящего в книгу, Отабек обрадовался появившейся вдруг компании. Оставалось только надеяться, что он снова не убежит. Не убежал. Посмотрел из-под светлой челки, сверкнув глазами, ощутимо напрягся, но не ушел. Мила поговорила с ним, что-ли? Алтын осторожно сел рядом, соблюдая безопасную дистанцию. Подумал, не сказать ли чего, не спросить ли, чего не спит. Не спросил. Осторожно взял с полки книгу, на которую положил глаз в первый же день, и тихонько зашуршал страницами. Он очень хорошо знал эти стихи, они были его любимыми. Дома у него был свой такой томик, весь украшенный его пометками и подчеркиваниями. Стихи эти были ему бесконечно дороги и близки. Он помнил, как после того или иного предложения ему нужно было отложить ненадолго книгу, чтобы унять тихую боль внутри, которая надувалась и сдувалась в груди, как воздушный шарик. Автор как никто другой хорошо умел переплавлять свои чувства в слова, словно горячий метал. Каждое сказанное им слово задевало, каждое имело истинный смысл. Поэтому он был приятно удивлен, заметив в углу полки черную обложку. Это подарило на мгновение чувство, будто он дома. Задумавшись, он не заметил, как Юра осторожно скосил глаза, глядя сначала на него, потом на книгу в руках. — Лорка, значит? — спросил он, заставляя Отабека дернуться от неожиданности. — Да. Я очень люблю его стихи, —осторожно ответил Алтын. Юра посмотрел на него, и Отабек готов был поклясться, что на мгновение увидел, как привычные изумрудные ледышки и снежинки во внимательных глазах вдруг начали таять. — Я тоже, — ответил он, переводя взгляд вниз, на пол с парочкой маленьких трещин, — мама мне эту книгу подарила, мне четырнадцать было. Она тогда еще приезжала к нам. Рассказывала мне о том, какого жить там, где светит солнце, про цветы рассказывала, про деревья. Она очень любила деревья. Говорила, что они на самом деле разговаривают, нужно только уметь слушать. Дедушка рассказывал, как она часами гуляла по лесу одна, то у одного дерева сидела, облокотив голову, то у другого. Слушала. А потом приходила домой и читала наизусть:

Деревья, на землю из сини небес пали вы стрелами грозными. Кем же были пославшие вас исполины? Может быть, звездами? Ваша музыка — музыка птичьей души, божьего взора и страсти горней. Деревья, сердце мое в земле узнают ли ваши суровые корни?

Отабек зачарованно застыл: читать стихи у Юры получалось невероятно красиво. Голос его лишился вдруг звонкости, стал глубже, медленнее. Многое в тот момент он готов был отдать, чтобы послушать его еще. — Не думаю, впрочем, что корни эти узнали, — продолжал Юра, — сердце ее. Алтын почувствовал, как что-то в груди гулко ухнуло, будто упав. Проводил Юркин взгляд, тоже глядя вниз. Спросил: — Какой она была? — Доброй, — ответил он, немного погодя, - очень красивой. Я не шибко хорошо помню. Помню, что волосы у нее были длинные, вились на концах, а руки были совсем бледные, и всегда холодные. — Как твои. Юра вскинул на него взгляд. — Запомнил, когда поздоровались? — Да. Ты мне весь таким до жути холодным показался, я подумал еще, что было бы в пору, если бы тебя не Юрой звали, а Каем. Как из сказки. Юра легонько улыбнулся. Совсем чуть-чуть, краешками аккуратных губ. Отабек подумал, что не видел улыбки красивее. — Кай, - задумчиво произнес он, —мальчик с осколком льда в сердце. Вот как ты меня представляешь? Отабек неопределенно повел плечом. — Может, оно и так, - сказал он, поднимаясь. Отабек судорожно подумал, что настроение такое для мальчишки – редкость исключительная, и отпускать его пока совсем не хотелось. — Ты говорил, что мама рассказывала тебе про цветы. Ты что же, сам цветов никогда не видел? Юра неловко застыл, потом выпрямился, посмотрев на него. Отабек встал тоже. — Не видел, — ответил он. Я за все время здесь только к Милке в гости один раз летал, она в России живет, в моем родном городе. Но тогда осень была. Деревья видел, цветы – никогда. Отабек застыл изумленно, слегка нахмурился – сам так похож на цветок, а цветов никогда не видел. Непорядок. Вспомнив о чем-то, он тут же просиял. — Хочешь, покажу? Юрка удивился. — Это еще как? Никакие цветы в такой холодине не выжили бы. — Мои выжили, — гордо сказал Отабек, улыбнувшись, - это гербарий. Я привез с собой несколько своих любимых книг, а в любимых у меня всегда гербарии. Люблю я смотреть на сушеные цветы меж страниц. Красивым это кажется, правильным. И запах даже иногда сохраняется. В воинственных глазах холод окончательно сменился заинтересованностью. — Покажи. Вернувшись той ночью в кровать, Отабек проигрывал в голове случившиеся моменты снова и снова, как фильм, записанный на пленку: Юра застывает над старыми страницами, замирает, аккуратно касается длинными пальцами хрупких лепестков, боясь сломать. Наклоняется над маргаритками, внимательно рассматривает любимые Отабеком тысячелистники, тихонько кладет на ладошку лилии и улыбается нарциссам. «Нежные», — говорит он, — «нежные, как шелк». Отабеку кажется, что на мгновение весь воздух из легких куда-то девается, поэтому вдох он делает вдруг какой-то слишком резкий, и Юрка смотрит на него удивленно. Отабек отводит взгляд, «оставь себе» говорит, складывает в раскрытые ладони все цветы со страниц. — Спасибо, — отвечает Юра, и улыбается. В этот раз не только уголками, а по-настоящему.