Не превращай в переломы, прошу

Серые линии оседают на бумаге, некоторые плавно ложатся в основание подбородка, какие-то резко опускаются в область челки. Все происходит в такт мелодии, играющей в наушниках, словно клип про художника с тяжелым жизненным путем, в которого никто не верил, а он смог. Доказал им всем. Зарисовка становится более узнаваемой, и вот, с листка смотрят два выразительных глаза. Денис склоняет голову и откидывается на стуле, занося руки за голову: так проще разузнать, где допустил ошибку. Убедившись, что глаза примерно на одном уровне, прямой нос не слишком большой и губы достаточно пухлые, Денис победно улыбается и приступает к деталям. *** Герман никогда не интересовался географией своей страны, так что Йошкар-Ола была для него как Изумрудный город: несуществующая. Но сейчас, наблюдая за неспело сменяющимися пейзажами за окном, он пребывает в смятении, ведь, как оказалось, город с забавным названием «Йошкар-Ола» действительно присутствует на картах России и более того, сейчас он едет именно туда. Место рядом с Климентьевым пустует, Лена сидит с Катей, Руслан с Тимофеем, а Денис отлёживается в номере. Больше Герману и не к кому прибиться, несмотря на долгие годы хождения в эту школу, круг общения расширить он так и не смог. От этой мысли он часто забивается в угол кровати и размышляет о том, как несправедлив мир, но потом вспоминает, что и сам не особо то тянется к другим. Замкнутый круг. О прибытии Герман узнает по голосу гида, который стих так же неожиданно, как и начался. Школьники разбиваются на пары и Герману не остается ничего, кроме как встать рядом с Евгенией Вячеславовной, которая лишь приветливо улыбнулась и поинтересовалась как спалось с новым сожителем. — Знаете, было… — парень запнулся и пытался подобрать подходящее слово смешно нахмурив брови. — необычно — он наконец выдохнул и натянул кривую улыбку, на что учительница решила снисходительно промолчать. Необычно было и в самом деле, только вот правильнее сказать «никак». Костя сухо поинтересовался состоянием Дениса, хотя наверняка и сам с ним пересекся, рассказал без всяких подробностей как так вышло, что к Климентьеву подселили именно его и вышел из номера. Вернулся только минут за десять до отбоя, принеся вместе с собой горький сигаретный шлейф. Поговорить так и не удалось. Он будто избегает Германа. Но почему? Йошкар-Ола, подчеркнутая золотистыми листьями, выглядит словно фигурка какого-нибудь талантливого автора пластилиновой мультипликации. От такой красоты у Германа отвисает челюсть и он наконец-то понимает эмоции друга. Архитектура и правда невероятно изящна, словно ангелами слеплена. Кое-как сняв на телефон Благовещенскую башню, Климентьев побежал вдогонку за своей группой. От долгой хотьбы у десятиклассника начинают гудеть ноги, которые к следующему дню обещают хорошенько наказать своего хозяина, если он не присядет прямо сейчас. Желательно на пару десятков часов. — Потерпите, мои хорошие, осталась всего одна достопримечательность. — сочувственный голос классной руководительницы вдохнул в Германа надежду и он пообещал себе не ворчать больше. Но не ворчать он пообещал до того момента, как не узнал, что последней достопримечательностью оказался кот. Просто кот. Бронзовый четвероногий с именем Йошкин сидит на лавочке, закинув ногу на ногу и Герман закатывает глаза. Ради этого они столько шли? — По очереди загадываем желание. — Женька накрыла памятник рукой и, прикусив губу, прикрыла глаза на пару секунд. Возможно она загадает мир во всем мире или может она попросит кота о карьерном росте? А может ей захочется простого человеческого счастья, приходить в теплый уютный дом, целовать по очереди детей и мужа, ужинать за круглым огромным столом, на выходных ездить к своей маме и раз в год летать в отпуск заграницу? Герман вмиг погрустнел, что для сверстников осталось незамеченным. Пнув недалеко лежащий камень, Климентьев запрокинул голову и громко вздохнул. Что загадывать он понятия не имел и от этого стало пусто на душе. Ни целей, ни мечт, ни стремлений. Как же жалко. Пока шестеренки в голове Германа вращались что есть мощи, к Йошкину коту пошел последний, не считая самого Климентьева, человек. Загадав желание, девочка с параллели собралась отходить, но Герман резко встал на ее место, буквально вытолкнув, от чего все рядом стоящие переглянулись. — Пусть моя апатия пройдет. *** — Ого, это ты меня нарисовал? Весь день что-ли просидел над этим? — Герману в руки опустился небольшой листок с его портретом, на котором парень подпирает щеку рукой и искренне улыбается. Денис прячет улыбку и кивает, беря в руки телефон. От похвалы и благодарности он отмахивается и предлагает лучше поговорить о дне друга. — Ну, что говорить то. — Герман садится на свободную кровать и хмурит брови, вспоминая. — После завтрака мы поехали на какую-то территорию с церковью и могилами, уже не помню название. Мне не понравилось, но вот в Йошкар-Оле было прикольно. Экскурсий не было сегодня, гуляли только. — Денис внимательно слушал друга и на словах о Йошкар-Оле взгляд его погрустнел, словно Герман говорил не о городе, а об умершей собаке. — Не вешай нос, исполнится нам восемнадцать, съездим еще в твою эту Йошкар-Олу. — Климентьев пересек комнату в два шага и, оказавшись совсем рядом с другом, положил руку ему на голову. Этот жест позабавил Обрамова и он, запрокинув голову, чтобы посмотреть Герману в глаза, улыбнулся. Такой напускной простотой в их дружбе обычно обладал Денис, но Герман видимо решил сегодня поменять свою грустную мордашку на энтузиазм друга. — Когда тебе разрешат вернуться? — Денис потупил голову и сел на кровать. — Поехать с вами на экскурсию смогу уже завтра, а жить раздельно придется до конца поездки. — заметив смену эмоций друга, Денис принял более жизнерадостный вид и продолжил веселее. — Да какая разница, все равно до самого отбоя со мной будешь или я с тобой. — Лучше я с тобой. — вспомнив своего не сговорчивого соседа, пошутил Герман и нехотя поднялся с кровати, маня к себе Дениса жестом. — Скоро ужин начинается. *** Для школьников выделили отдельное светлое помещение, в котором они будут завтракать и ужинать, чтобы не мешать другим постояльцам. А обедают они обычно в кафе и ресторанах города между экскурсиями. В белоснежном зале стоит несколько самых простеньких прямоугольных столов, рассчитанных на пять человек. Если бы не приятно пахнущие блюда и ухоженные официанты, можно было бы решить, что воронежцы находятся не в отеле, а в какой-нибудь дешевой столовой. — Как чувствуешь себя? — Катя трогательно выгнула брови домиком и просканировала Дениса взглядом, пока пыталась намазать себе на хлеб масло вилкой. Руслан заботливо забрал из ее рук тост и сделал бутерброд за нее. — Нормально я себя чувствую — отмахнулся рыжик и намотал на вилку пасту. — Расскажите лучше как прошел ваш день, Герман вот путного ничего не сказал. — Денис улыбнулся возмущенному взгляду друга и отправил макароны в рот. — Пда ном бы… — Руслан подавился куриной котлетой и Тимофей, закатив глаза, постучал ему по спине, пока ребята смеялись, а Катя испуганно наблюдала за краснеющим лицом своего парня. — Когда я ем, я глух и нем. Разве мама не учила тебя? — осуждающе проговорил Тимофей и вернул свое внимание к уже успокоившемуся Денису. — Я больше люблю в музеи ходить, так что вчера день лучше был, но в целом архитектура у Йошкар-Олы достаточно приятная. — Обрамов внимательно слушал и уже хотел что-то ответить, но Руслан не дал ему. — А че Лена не с нами? — Катя быстро втянула в себя макаронину, причмокнув, и подняла взгляд на парня. — Вы же подруги? — Ну… — Катя замялась и посмотрела Герману прямо в глаза. — Не то чтобы подруги, мы просто учимся вместе и общаемся. — Типа она замена Лере? А может ей не нравится быть кому-то заменой? — ребята за столом переглянулись и Денис заметил напряженные плечи Германа. — Эгоистично как-то. Катя сгорбилась так, словно хотела сжаться до размеров мышки. Не было бы такого внимания к ее персоне, она бы просто сбежала, как крыса с тонущего корабля. Но Руслан продолжал бестактно отчитывать ее при всех, словно он был мамой, а она провинившемся ребенком. — Да чего ты заладил? Успокойся уже, а?. — Вступился Герман, но Денис остановил его касанием и качнул головой, давая понять, что решить они должны сами. Климентьев прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла, а Обрамов сжал вилку сильнее. Каждый был на взводе, но Денис осознавал, что они скорее глотки друг другу повырывают самым жестоким образом, чем придут к компромиссуу. Пару учеников обернулись к столу друзей с заинтересованными взглядами, будто между ними была не ссора, а какой-то крутой баттл, о котором как минимум должны в новостном паблике написать, если не по телевизору показать. В стороне не остался и столик с одиннадцатым классом, за которым сидел Костя и цедил апельсиновый сок, ожидая завершения этого спектакля с приподнятыми бровями. — Да ладно вам, просто спрашиваю. — хмыкнув так, будто ничего не было, Руслан в два укуса управился с котлетой и, решив, что ловить здесь больше нечего, ушел в комнату. Через пару минут вслед за ним поднялся Тимофей. Он пожелал всем спокойной ночи и извинился перед Катей. Назойливый шепот стих. Потеряв предмет обсуждения, старшеклассники вернулись к своим разговорам ни о чем. Только за столиком десятого класса повисла напряженная тишина. *** — Он мне пиздец как не нравится, Денис — Герман лежал уже больше получаса в комнате друга и рассуждал о том, какой же Руслан придурок и что он не достоин их светлую и нежную, как фиалка, Катю. — Он и наш друг тоже, может он просто не смог подобрать слов, чтобы лучше спросить? — поджатые губы выдавали сомнения своего хозяина. Но наговаривать сгоряча на Руслана Денису совершенно не хотелось. Сейчас он наговорит гадостей, а потом как ни в чем не бывало будет улыбаться и веселиться вместе с тем, кого обматерил. Ну уж нет, по одной оплошности судить людей Обрамов не привык. Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. Денис испугано дернулся, осознав, что досконально помнит строки Библии. — Понятно, короче. — Герман рывком поднялся с кровати и направился в сторону выхода, ведя себя словно обиженный ребенок. — Куда ты? — устало протянул Денис и притянул к себе ноги. — Курить. Дверь за Климентьевым захлопнулась с отвратительным хлопком. *** Не найдя в темной комнате соседа, Герман ничуть не удивился, наверное, Костя вновь решил вернуться за пару минут до отбоя. Тем и лучше, не увидит раздраженного десятиклассника и не будет донимать вопросами. Хотя, он бы и не стал, больно Герман нужен ему. Размечтался получить хоть каплю внимания, жалкий трус. Столик, стоящий в ужасно неудобном месте, решил подлить масла в огонь, разгорающийся в сердце Германа, и с распростертыми объятиями встретился с мизинцем на ноге бедолаги. Он чертыхнулся пару раз в слух и пнул стол в ответ. Выхватив из чемодана полупустую пачку кента и накинув на плечи пальто, Климентьев пулей вылетел из номера, по пути сбив пару девочек с параллели. Плевать, что они о нем подумают. Грубиян? Чудак? Идиот? Пускай. Находу он натягивает рукава, совсем не заботясь о том, что может криво нацепить, и наконец, выходит на улицу. Точнее вываливается, жадно глотая воздух. Он бы сравнил себя с рыбой, выброшенной на берег, но сейчас не до шуток. Хотя Денис точно оценил бы. Герман навалился локтями на перила и принялся доставать сигарету, из-за перевозбужденного состояния у него ничего не вышло и он рассыпал всю пачку. — Ебучие сигареты, нахуй — проговорил Герман сквозь зубы и сел на корточки, чудом не клюнув носом, в этот момент рядом с его рукой оказалась другая, более бледная. Он поднял голову и столкнулся со взглядом ледников, которые сейчас, казалось, были готовы растаять, лишь бы Климентьев не был так взвинчен. Или так только показалось из-за дымки ярости перед глазами. — Ты чего здесь делаешь? — Костя поднялся на ноги и осторожно вложил Герману пачку, надавливая своими руками на чужие, чтобы те сигареты наверняка больше не выронили. На секунду десятикласснику показалось, что в голосе у соседа прозвучали переживающие нотки, но он сразу же отмахнулся от этих мыслей и буркнул что-то грубое в ответ. Костя лишь покрепче сжал челюсть и прислонился поясницей к перилам, пепеля парня взглядом. Он почему-то был уверен, что Климентьев не выдержит и выложит перед ним все, о чем думает. Прям на тарелочку красивую выложит и не забудет пожелать приятного аппетита, попутно обвивая шею Кости белым полотенцем. Костлявые пальцы сумели поджечь сигарету лишь с третьего раза. Когда горький вкус коснулся губ Германа, тот прикрыл глаза и начал активную мозговую деятельность. Он даже не знает почему так остро отреагировал на слова Руслана, почему его так расстроило, что Денис не был с ним согласен и почему он сбежал. Но это все он может решить позже, а сейчас с ним стоит блондин и терпеливо ждет объяснений. Будто они у Германа есть. Раскрыв глаза, он выследил в конце улицы хромого голубя, который больше никогда не сможет взлететь. Он шагает по грязи, пока еще не зная что жизнь для него, как для птицы, закончена навсегда. Герман горько усмехается и стряхивает пепел себе прямо под ноги, не заботясь о чернеющих кедах. Он самый настоящий голубь с вырванными крыльями, ему некуда идти, не к кому прибиться, незачем жить дальше. Кончик сигареты печально горит и Герману становится тошно от него, от себя. Когда он только начал так много курить? Он опускается на землю и выпускает терпкое кольцо вверх, которое развеивается около лица Кости, садящегося рядом с ним. Он немного хмурится, но ничего не говорит, лишь терпеливо продолжает ждать хоть каких-то слов. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать сейчас, я просто зол и расстроен и… — Герман нервно сглотнул и сделал сразу две тяжки. — И я не знаю почему. Руслан со своим разбором полетов никому ненужным, ты бы видел лицо Кати, ее так задело. А Денис выгораживал его потом. Нахуй вообще его выгораживать, он тот еще козел, ну не всегда, но козел. — Костя внимательно слушал торопливую речь и все больше сжимал челюсть, ему хотелось отыскать руку Германа в этой сырой грязи и накрыть ее своей, размазывая темную субстанцию по ладоням. — Еще я понятия не имею, что мне делать со своей жизнью, у нас нет денег и у меня умер отец полгода назад. — Герман осекся, когда понял, что сказал и выронил из рук сигарету. Он сглотнул ком и заглянул в голубые глаза, ожидая увидеть там взгляд, который видел все лето, но в двух льдинках было что-то совершенно другое. Что-то неясное, но такое, от чего захотелось раствориться и прыгнуть к нему в объятия. Тонуть, тонуть, тонуть. Идти ко дну, пока не разобьешься. И тогда уже ничего не будет иметь значения. — Я… — Герман хотел попросить Костю уйти, забыть все сказанное, извиниться, сделать хоть что-то, чтобы защититься. Как в детстве топнуть ногой по полу, чтобы все вмиг стало так, как хочется ему одному. Но Дмитриев не дал ему даже секунду обдумать план отступления, он притянул к себе Климентьева за плечи и обнял. Так нежно, по-отцовски. Тело Германа обмякло в крепкой хватке и он подавил в себе желание разрыдаться прямо на плече соседа, лишь проскулил что-то невнятное. — Если бы я тогда, — губа предательски задрожала и Герман сильнее вцепился в плечи одиннадцатиклассника. От этого сердце Кости облилось кровью и сжалось, нежными поглаживаниями он попытался успокоить подрагивающие плечи десятиклассника, но тот продолжал говорить что-то несвязанное о вине, которая гложет его изо дня в день. Герман замолчал и начал глубже и громче дышать, словно с минуты на минуту он готов разбить кому-нибудь лицо из-за подступающий к горлу агрессии, но на деле в нем зарождалась истерика. Самая настоящая истерика, которая сидела по углам в его сознании и ждала часа, когда сможет взорвать все в щепки. Взорвать его изнутри и заставить забыть все вокруг, оставив лишь болезненные толчки в области сердца, затрудненное дыхание и слезы. Герман не помнит, как они оказались в комнате, как его переодели и как он попросил Костю лечь вместе с ним. Засыпал подросток с трясущимися губами в крепких руках, обвивающих его талию. *** Первые лучи проникали в комнату и заставляли белую мебель стать еще светлее. В комнате школьников пахнет свежестью, а прохладный ветерок пробирается сквозь теплое одеяло к самым ногам десятиклассника, от чего он просыпается за пару минут до ненавистного будильника. Кое-как разомкнув один глаз, Герман посмотрел на время, 6:57. Он опустил голову обратно на манящую подушку и протер тяжелые веки руками. Его вчера будто толпой избивали по всем незакрытым частям тела, а по ощущениям незакрыто было абсолютно все. Он привстал с кровати и обнаружил пустую кровать соседа, судя по доносящимся звукам из ванны, Костя решил принять утренний душ. Ну и Бог с ним, поспать можно еще пятнадцать минут. Из-за требовательных толчков в плечо, глаза Германа нехотя разомкнулись, перед его лицом были вымученные голубые глаза, под которыми красовались синяки размером с планету целую. Климентьев виновато поджал губы и встал на ноги, начиная неуклюже заправлять кровать. Он избегал взгляда, но хорошо ощущал его на своем затылке. Такой тягучий и обжигающий, словно раскалённый уголь. И неважно, что кристаллически голубые глаза на уголь и не похожи вовсе. — Слушай, извини, что все так вышло — пока Герман пытался подобрать правильные слова, Костя будто и не слушал его, лишь собирал сумку на скорую руку. — Ты съезжаешь с этой комнаты? — сорвалось с пухлых губ, когда Герман осекся и забыл о чем говорил и за что извинялся — Да, — Костя задумался, что перед уходом он обязан что-то сказать, но прошедшую ночь затрагивать не хотелось от слова совсем. — не парься ты так, любой бы на моем месте поступил точно так же. — похлопав десятиклассника по плечу, Дмитриев удалился, оставляя парня один на один с ворохом противоречивых мыслей. За окнами отеля город отходил ото сна и возвращался в свой привычный темп, машины уже во всю разъезжали, а птицы допевали свою утреннюю мантру. Скоро двери школ откроются для самых ранних учеников, а двери детсадов для детей загруженных по горло родителей. Только на душе у Германа была тишина. Через пару минут на пороге появился довольный Обрамов, он кинул вещи прямо на пол и налетел на друга с объятиями. — Чего ты такой озадаченный? — отстранился Денис и в который раз за последние дни приступил разбирать сумку с вещами, аккуратно складывая все на полки. — Да ты же вроде не должен был ко мне подселяться? — А ты не рад? — Денис без укора прищурился, рассматривая потерянное лицо друга и явно осознавая, что причина эмоций кроется гораздо глубже. Но пока Герман сам не решится, трогать его Обрамов не станет. Пройденный этап. — Женька написала утром, сказала, что планы изменились. — Климентьев еще больше нахмурился, когда она вообще успела и зачем так рано? Чем больше он погружался в себя, тем сильнее напрягался его друг. *** — Ты будто с бодуна, чел. С конкретного такого бодуна. Всю ночь бухал? — Костя улыбнулся рассмеявшемуся другу и помахал тому в экран. Их дружба с Никитой строится на доверии, никто из них двоих не кривит душой поделиться секретиками, какими бы грязными они ни были. Но Дмитриев крепко держит в руке чужие переживания, боясь, что они ускользнут словно песок сквозь пальцы. Он пообещал себе сохранить их кулоном на шее и сейчас рассказывает другу небылицы о бессонной ночи. Не говорить же, что он несколько часов подряд пытался успокоить беззащитное тело, бьющееся в истерике во время сна и из-за этого поспал от силы час? Он и Климентьеву ни за что не признается в этом.