Не превращай в переломы, прошу

Вера. Такая странная штука. Она живет в каждом из нас, будь то вера в себя, в человечество, в лучшее. Нет исключений, каждый во что-то верит и идет в жизнь крепко держа над собой этот крест. Но что представляет из себя вера в Бога? Даже самые заядлые атеисты хоть раз в жизни, да обращались к отцу нашему небесному. В те моменты, когда отчаяние сжирало их, не оставляя и кости. Сжирало полностью, целиком, упиваясь истошными криками о помощи. У любого заложило бы уши, но не у страдания. Оно подкрадывается незаметно, и если уж попал в лапы чудовищу, то больше не выберешься ни в жизни. Не бывает атеистов в окопах под огнем. И атеист молится. Молится во славу Христу, во славу творцу нашему. Раз за разом повторяет молитвы, в которые не верил ранее. Ведь всевышний любит всех своих детей? Даже самых пакостных грешников? Убийц, воров, насильников... Где та грань, когда Бог не хочет больше тебя спасать? Денис все детство провел за чтением Библии, он перечитал ее вдоль и поперек, вызубрил все самое главное до такой степени, что спросонья перескажет. Это был не его выбор, его заставляли. Приносили все больше новых книг, водили по воскресеньям в церковь, держали вместе с ним пост. Для детских мягких мозгов Бог стал центром мира. Неудача? Всевышний не оставит в беде. На носу важное мероприятие? Всевышний поможет. Мама болеет? Всевышний спасет. Все мысли забиты Господом, он жил верой и с замиранием сердца перечитывал библию вновь и вновь. И что из этого вышло? Познакомившись с Климентьевым, тихий мальчик познал прелести жизни без творца. Он начал замечать, что неверующая семья друга живет гораздо счастливее. Долгие прогулки, едва заметные поцелуи в макушку, любовь, витающая в стенах квартиры, до такой степени очаровывала юнца, что приходя домой ему было физически больно от холодных и черствых стен. Денис все реже молился, прогуливал церковь, а позже и вовсе отказался от профессии иконописца, за что его хорошенько покарали. Но не Бог, отец. Где был Бог, когда слезы и слюни Обрамова мешались на грязном полу, короткие ногти отчаянно царапали края кровати, вырываясь почти под корень, а с губ срывались мольбы, от которых все тело покрывалось мурашками и хотелось плакать еще громче, еще заливистей. Лишь бы он помог. Не помог. Дениса стошнило практически сразу, как отец вышел из комнаты. Он сжался на кровати, размазывая повсюду кровь, дрожащий комок не понимал за что с ним так, чем он заслужил, почему никто не помог. Почему не спас, не защитил. Почему отца не наказывают за грехи. Тысячи почему охрипшим голосом отражались от стен, пока горячие дорожки слез стремительно стекали по щекам. Ни одной молитвы с тех пор он не произнес больше. Обрамов уже несколько минут стоит завороженный церковным пением и в уголках его глаз собираются капли слез. Пение всегда ему нравилось, он и сам раньше пел, когда занимался в церковной школе. Ты поешь и все переживания исчезают, остается только твое я, заученные слова и любовь к Богу. Бога Обрамов любит, никогда не переставал. — Для строительства была выбрана территория бывшего юнкерского училища. — монотонный голос гида ни на секунду не завлекает так сильно, как чтение корана. Бородатый мужчина в тюрбане и белой накидке с золотой каймой без единых ошибок складывает буквы в слова. Денис слышал, что чтение корана ведется непрерывно уже на протяжении шести лет. Это действительно восхищает. — Летом 2001 года строительство здания мечети в основном было завершено с установкой шпилей и куполов. Открытие мечети состоялось 24 июня 2005 года, к 1000-летнему юбилею Казани. — высокая женщина повела группу школьников и учителей вверх по лестнице, под самый купол. Денису нравится Кул Шариф, он бы хотел стать с ним одним целым. Проводить руками по стенам, ложиться на пол, забывать вообще обо всем, кроме этого места. Словить полный дзен и утонуть в пучине веры. Он в последний, а будем надеяться, что нет, раз оборачивается на здание мечети и внутри него что-то замирает. В уходящих лучах солнца здание принимает волшебный вид и полумесяцы шпилей начинают играть с Обрамовым, пуская зайчики по лицу. Он чувствует себя окрыленным. Словно никого в мире больше нет кроме него. Ты можешь перестать ходить в церковь, но дух ее из твоего сердца не уйдет больше никогда. Засядет в самом центре и ножки свесит. *** — Зачем нас повели в мечеть, если не все верующие. — Руслан отпил свой рассольник, не пользуясь ложкой и Тимофей вздохнул. — Прежде чем понять, что ты не веруешь, нужно хотя бы матчасть изучить, — Герман поднял заинтересованный взгляд. А Обрамов слушает друзей с отстраненным взглядом, хоть губы его и дрогнули, показывая нечто отдаленно похожее на улыбку. Денис где угодно, но только не здесь. — даже если действительно не веруешь, все равно полезно расширять свой кругозор. Я сейчас библию читаю, хоть в Бога и не верю. — Что, прости!? — Герман поперхнулся горячим супом и поспешил вытереть все вокруг салфеткой, пока Катя стучала ему по спине. Тимофей пожал плечами и спрятался за чашкой чая. Сегодня последний день в Казани, если не считать завтрашний, когда у них выселение. Учителя решили выжать из него по максимуму, так что даже ужин прошел вне стен уже привычной всем светлой комнатушки. На первый взгляд ничего необычного в кафе нет. Стулья и диваны, обитые грубой тканью, непримечательные деревянные столики, несколько стен затянутые холщовыми тканями с кубинскими надписями, обкрошенные стены. Но самое главное в интерьере другое: монохромные телевизоры, катушечные магнитофоны, революционные слоганы, потрепанные временем открытки и фотографии, а над баром лампы в виде сигар. Ощущение будто попал в бар на Кубе, где у хозяев, несмотря на скромные ресурсы, есть в распоряжении непреодолимый патриотизм и тяга делиться им со всем миром. Будто наслаждаясь, а может от усталости, ученики сидели в тишине и думали каждый о своем. Лишь за столом десятиклассников снова разрастался спор. Герман, последовав примеру лучшего друга, тоже абстрагировался от бурного обсуждения и вновь мыслями вернулся на крыльцо отеля. Он помнит каждое прикосновение Кости, его макушка и лопатка до сих пор горит, словно Дмитриев не просто коснулся его рукой, а приложил раскаленное железо. Пока шрамы не затянулись, Герману так и хочется выловить хоть крошку внимания, хотя бы мимолетный взгляд. Но одиннадцатиклассник на него не смотрит. Ему стыдно, он презирает Германа. Кому бы вообще понравился сопливый мужик на плече. Герман рывком поднимается с места и идет в сторону туалета в надежде смыть с себя надоедливые гипотезы. Он уже столько их придумал, что в голове больше места для них нет. Он бы с радостью с кем-то поделился, окатил бы ледяной водой из ведра и без сожаления наблюдал за грубо разбивающимися об пол каплями. Герман цокает, когда случайно вместе с лицом мочит и челку, которая вмиг липким комком садится на лоб. Пока он мучается с ее укладкой, кто-то осторожно стучит в дверь. Климентьев хмыкает, посчитав, что ему показалось, но удар повторяется. Уже настырнее. Он отворяет дверь и на него практически падает Варя из параллели, которая в этот момент занесла руку для нового стука. Дабы не коснуться чего лишнего, парень подхватывает ее под мышки и ставит на ноги. — Извини, я такая неловкая. — девочка, еле достающая Герману до плеча, застенчиво улыбается и жмется у входа, кидая на парня взгляд из под ресниц. Это Варя из параллели, которая почему-то постоянно оказывается там же, где и Климентьев. Словно тучка над Печалью из Головоломки. — Ничего страшного, я уже ухожу. — едва посмотрев на одногодку, Герман махнул рукой и поспешил оставить ее одну. *** — Я буду колу, наггетсы, двойной биг мак, большую картошку, вафельный рожок… Уже проснувшиеся Казанские улицы без интереса слушали сегодняшнее меню Руслана, которое утопало в суматохе города. Воронежцев выселили еще в 11 утра, а поезд у них только через 5 часов. Женька запрягла всех разделиться на две группы и сходить по очереди в мак. Герман, как и все его друзья, попал в первую. — Ты же снова ничего не съешь и будешь ныть зачем столько взял. — Тимофей смотрит под ноги и пытается образумить бестолкового друга, прекрасно понимая, что тот не послушает. Никогда не слушает. Погода, словно уставшая от туристов, послала им серое пасмурное небо и редкие капли дождя. Казани это не к лицу, ей больше цветущие растения подходят и теплые лучи солнца. Но пока школьники в здании вокзала, никакой дождь им не помеха. Лишь настроение портит. — Зачем я столько взял? — Руслан с самым страдальческим в мире лицом откинулся на спинку кресла и отложил крафтовый пакет от лица подальше, на что его друг тяжело вздохнул. — В поезде доешь. — обогнув нескончаемые кресла, Тимофей присел рядом с Веряевым и вытянул ноги вперед, разминая глаза. «Отцы и дети» он дочитал еще перед сном, уроки все сделал, с мамой созвонился, документы проверил. Остается отсчитывать минуты, если не секунды, до поезда. Он косится на до сих пор ворчащего друга и слабо улыбается уголками губ. Этот жест настолько незначительный, что никто и не заметил. Никто, кроме Дениса. — Давай я тебе перескажу Тургенева? — Стрельцов, на сколько позволяли разделенные сидушки кресел, придвинулся ближе к другу и заглянул тому в глаза. Тимофей театрально вздохнул, но все равно согласился. Часы тянулись настолько медленно, что Климентьеву начало казаться, что он находится в вакууме, в котором не существует абсолютно ничего. Пустое ничего. Он несколько раз шагами измерил помещение вокзала вдоль и поперек, сбегал к автоматам с кофе, чтобы поставить телефон на зарядку и дважды сходил умыться. Денис, как на зло, вдруг решил вдоволь отоспаться за бессонную ночь, в которую в их комнате решили тайком переночевать с бутылкой спиртного все друзья. Тимофей пришел самым первым, в семь вечера, он принес с собой чак-чак, купленный в местной лавке, и раздал каждому. После него в небольшую комнатушку ввалилась присосавшаяся друг к другу влюбленная парочка. Мальчики коллективно скривились и пропустили Катю с Русланом на кровать Дениса, который зарекся уснуть последним. — Ну как вам Казань? — наконец-то оторвавшись от своей девушки, Руслан повернул голову в сторону друзей и под пристальным взглядом Тимофея вытер с губ влажную дорожку. — Мы еще сюда вернемся. — уголки губ Климентьева направились стремительно вверх и он потрепал Дениса по плечу, явно давая всем понять кто мы. Обрамов опустил голову вниз и спрятал улыбку за своими длинными волосами. У него был трудный день, он долго отходил от экскурсии в Кул-Шарифе и не уверен, что не продолжит думать о своем детстве и о Боге последующие пару недель, до тех пор, пока снова не разочаруется. Станет откапывать давно зарытые под землю воспоминания, словно архив перевернёт с ног на голову все, что не спрятал от него мозг. Вот только светлые воспоминания заполнены лишь одним человеком. Самым близким и самым родным. У счастья Дениса карие глаза и родинки по всему телу. Руслан разлил по пластмассовым стаканчикам какое-то дешевое пойло, чудом не пролив половину Герману на футболку. Раздраженно зыркнув, парень отсел подальше от друга и задумчиво размешал жидкость по стенкам стакана. В чем смысл им пить сейчас? Нет ни праздника, ни горя. Этот культ пьянства среди сверстников уже в печенке сидит, в гробу Герман видал бесчисленные склянки эти проспиртованные. Он неосознанно возвращается мыслями в начало лета и перед глазами видит картинку, как бутылка недопитого коньяка летит в стену, разбиваясь вдребезги и оставляя на стене стремительно разрастающееся коричневое пятно, словно пустота, обволакивающая сердце. Мотнув головой, Герман осушил содержимое в пару глотков, забив на закуску. Находясь в своих мыслях, он и не заметил как Денис настороженно наблюдал за его профилем, пока ребята травили анекдоты, над которыми в трезвом виде не то что не засмеешься, не улыбнешься даже. — Как думаете, мы продолжим общаться, когда школа закончится? — Катя смеясь пыталась увернуться от поцелуев парня, которые попадали то в ухо, то в щеку, то в шею. Вроде бы Чумакова не сказала ничего особенного, но в комнате стало неприятно тихо, будто кто-то нажал на пульте кнопку обеззвучивания. — Конечно продолжим, куда денемся. — Руслан продолжал лезть к своей девушке и всем видом показывал, как не заинтересован в диалоге. Наверняка при первой же возможности он бросит их всех и даже не вспомнит имен. Герман фыркнул. — Я собираюсь в Москву на хирурга поступать, — Тимофей снял очки и прикрыл рукой глаза, снимая с них напряжение. — не уверен, что будет время, да и разъедемся мы все по разным городам. — с досадой заключил он и посмотрел на Руслана с Катей с тихой грустью во взгляде. Он давно смирился с положением дел, но веселее от этого не становится. Герман запрокидывает голову и складывает руки на груди. Ему страшно терять свое нынешнее окружение и чувство, что он больше никогда не найдет такого хорошего друга, как Денис, съедает его. Климентьев постоянно отбрасывает эти мысли, прячет в ящик и убирает на пыльный чердак в надежде, что никто не найдет. Но приближение будущего не оттянешь, к тому же в следующем году они все будут в выпускном классе. Тимофей уедет в Москву, Денис поступит на дизайнера в Питер, Катюха на филолога тоже в Питер, да и Руслан не пропадёт со своими связями и мышцами. Один Герман потерялся на жизненном пути без фонаря и компаса. — Мы всегда сможем общаться, если захотим того, — Денис окинул всех присутствующих взглядом и ровным тоном продолжил. — если же пути разойдутся, то пусть так и будет. Самое главное, что сейчас мы все вместе, так зачем нам думать о скором будущем, когда есть настоящее? — не обращая внимания на непонимающие взгляды продолжил Денис, строго стоя на своем. — Давайте сконцентрируемся на нем и создадим как можно больше памятных воспоминаний и событий. Он встретился взглядом с растерянным лицом Германа и склонил голову, расплываясь в согревающей улыбке. — Покурим? *** Темноту разбавляли всего лишь два алых тлеющих кончика, а тишину – два пьяных парня, переговаривающихся шепотом. — Почему тебе страшно? — Я боюсь совершить ошибку. — после недолгой паузы Герман выдохнул кольцо едкого дыма вверх и сбросил пепел. — выбрать не ту профессию, сблизиться не с теми людьми. Вдруг я сделаю все совершенно неправильно и не смогу ничего исправить? — пустой взгляд встретился со взглядом зеленых, подобно тине, глаз, которые никогда не лишены блеска. Смотря на которые хочется и самому начать жить. Климентьев сразу отворачивается и не замечает поджатую полуулыбку друга. — Наверное, мне нет места ни в своей, ни в чьей-либо жизни. Уютная тишина, разбавляемая выдохами дыма, не смущала Германа. Она лишь помогала выкинуть все из головы, отделиться от реальности и выдать сухие факты, не ощущая боли где-то в области грудной клетки. Есть лишь сигарета и непроглядная темень. Никаких мыслей. — Знаешь, мы все когда-то оступаемся, в этом и есть жизнь. — Денис кинул взгляд на задумчивый профиль друга. — Твои ошибки – как запятые в тексте. Без них не будет совершенства. А ты, — рука, свободная от сигареты, ткнула Германа в грудь. — способен на что-то совершенное. Только ты пока что не веришь в это. — с досадой добавил Денис. Герман приподнял брови и выкинул сигарету, после чего развернулся к лучшему другу лицом. Тот последовал его примеру и сократил между ними расстояние. — Ты мой лучший друг и я благодарен, что ты пытаешься убедить меня в том, что я хорош. — Денис сглотнул и неуверенно поправил длинную челку, убирая пряди за уши, пока Герман собирался с мыслями. — И ты прав, я не верю в это. — Обрамов приоткрыл рот, но Герман мотнул головой. — Я когда-нибудь смогу поверить и тогда, тогда ты сможешь мной гордиться. И он сможет. — пару шагов сократили между ними расстояние. — А сейчас сконцентрируйся на себе, у тебя впереди большое и светлое будущее. Выдохнув, Герман сделал еще один шаг вперед и позволил Денису упасть в свои объятия. Ледяная рука погладила рыжую макушку, а другая похлопала вечного весельчака по спине. Германа сопутствовала пустота и полное умиротворение, а у Дениса внутри словно надломилось что-то. Они простояли так недолго, ведь в комнате их уже давно ждали. Как и обещал, Обрамов заснул самым последним. Он практически до самого рассвета наблюдал за спящими друзьями и думал, думал, думал. Катя с Русланом спали на его кровати в обнимку, ногу Чумакова закинула на своего парня, а руку удобно уложила поперек его торса, словно он мягкая игрушка, с которой Катя спала в детстве. Денис не уверен, что их союз можно назвать любовью. Скорее игрой в одни ворота, только Катя пытается делать для них хоть что-то. Руслан же постоянно провоцирует какие-то конфликты, пытается задеть Катю, обманывает. Никто даже не знает, единственная ли она у него. Герман злится, сильно злится, но они не могут ничего поделать. Катя сама должна дойти до осознания, а пока все слова друзей для нее просто фоновый шум. Покачав головой, Денис перевел взгляд на соседнюю кровать. Тимофей и Герман спали вальтом. Ну или, как минимум, засыпали. Теперь Климентьев лежал, обнимая поджатые под себя ноги, словно испуганный котенок. Его веки вместе с губами подрагивали, как у щенков при плохом сне. Денис осторожно присел на самый край их кровати, заботливо поправляя лучшему другу челку. Он улыбнулся так, как матери улыбаются, глядя на своих детей, когда те уходят из дома навсегда. Скорее всего ему снится очередной тревожный сон про отца, в котором Герман не успевает ничего исправить. Денис привык к ним и уже знает, как лучше успокоить. Климентьеву достаточно присутсвия кого-то рядом, прикосновений и слов. Наклонившись к самому уху, Обрамов прошептал что-то только ему одному известное и приобнял друга за плечи. Вскоре дрожь Германа сошла на нет и только тогда Денис позволил себе лечь на прохладный пол. Спать оставалось от силы час. ***

Сынуля.

20:56.

завтра днем уже дома буду

Герман убрал телефон в карман и под стук колес приподнялся со своей нижней полки. В такт движению поезда, покачиваясь, он пробрался вдоль спальных мест, без интереса рассматривая попутчиков. Кто-то уже видел седьмой сон, кто-то тихо, чтобы никого не тревожить, переговаривался о своем, а кто-то путешествовал по миру книг, которые Герману были неизвестны. Лишь кружки на столах своим звоном выбивались из колеи. Что действительно приковывает взгляд, так это быстро сменяющиеся пейзажи, смазанные пятна не позволяют различить даже полуголые стволы в сгущающимся над поездом сумраке. И дождь начинает барабанить, оставляя капли слез всех страдальцев мира на стекле. Герману хочется верить только в лучшее, когда поезд словно говорит с ним. Тук-тук, жизнь продолжается, тук-тук, все будет хорошо. Но это все только пока поезд продолжает мерно покачиваться и стучать колесами, пока в этом мире есть только Климентьев и нескончаемая дорога в никуда. И мрачные мысли отступают, И все, что было в Казани, остается позади.