Не могу сопротивляться чувствам

      К тому времени, как Цзян Чэн добрался до квартиры, снаружи начало смеркаться. Шорох листьев под ногами, в начале прогулки еще казавшийся приятным, под конец дня раздражал и утомлял. Поэтому, когда бетонные ступени глухо отозвались под подошвами, стало как-то спокойнее.       Надолго ли — будет понятно только в квартире. Уже на пути к дому начинало неприятно сдавливать легкие. Противно и тревожно. Чувство осталось и тогда, когда Ваньинь на ощупь нашел замочную скважину и, ругаясь, отпер дверь. Лампочка в подъезде снова перегорела, и, конечно же, никто из регулярно живущих тут соседей не додумался вкрутить новую. Ну и пошли к черту, он уже менял ее пару раз.       Когда он ее вкручивал? Месяца два назад или три? Как долго его здесь не было?       В сравнении с прошлым опытом, когда А-Чэн оставил в мусорном ведре остатки курицы, внутри пахло более-менее приятно. Точнее не пахло ничем. Возможно, зная наперед, что еще не скоро сюда вернется, он успел вытащить накопившийся мусор и даже пропылесосить. Перспектива проветривать всю квартиру из-за какой-то пищевой дряни, про которую он забыл, вообще не радовала. Скинув с ног ботинки, мужчина прошел на кухню и глянул под раковину. Ведро до половины заполнено бумагой. Кажется до этого он только и делал, что работал с объявлениями. Какими и почему — чтоб он только помнил.       С вершины бумажной кучи на него вопросительно смотрело фото потерявшейся овчарки. Не в силах выдержать напечатанный взгляд, Цзян Чэн закрыл дверцу шкафчика.       Отвратительно тихо. Чтобы тишина была менее гнетущей, Ваньинь торопливо поставил чайник. Фоновый шум, пусть даже и временный, успокаивал.       С тех пор, как Вэй Ин съехал, находиться тут одному стало совсем тяжело. Были в этом и свои плюсы в духе постоянно свободной душевой, отсутствия необходимости подстраивать свой режим под другого человека, шуметь ночью сколько угодно. Ладно, может не сколько угодно, ведь у него есть и другие соседи. Но иногда А-Чэн даже скучал по тому, как брат носится из комнаты в комнату, хлопая дверьми, шумно ходит, шаркая ногами. Или играет на флейте, а потом неизменно стучит по стене из соседней комнаты, мол, «как тебе?». Без присутствия кого-то иного третья комната оказалась лишней и за ненадобностью быстро превратилась в захламленное пространство. Возможно когда-нибудь, когда появятся силы, удастся обставить ее под кабинет наподобие того, что он устроил в офисе. Тоже с диваном, чтобы если уснуть было не так критично, как если бы Ваньинь уснул за столом.       Чайник вскипел, и тишина звонко ударила в уши. Еще один действенный метод в борьбе с ней — музыка. Цзян Чэн подошел к проигрывателю и наугад выбрал винил. Его подборка музыки редко соответствовала современным веяниям, ровно как и способ прослушивания. Пока все наслаждаются качественными студийными записями в спотифае, А-Чэн нашел успокоение в чистом звучании пластинок. И песни, и способ часто становились поводом для беззлобного подшучивания Вэй Усяня. «Опять дед распоясался, пришел на тусовку со своей музыкой, а мог бы и динозавров привести». Если бы он только знал, как Ваньиню параллельно на такие шутки, расплакался бы.       Музыка и заваривание чая были своего рода ритуалом, чтобы немного прийти в себя. Обычно после неудавшегося свидания люди вусмерть напиваются тем, что горит, но после произошедшего Цзян Чэн предпочел упиться исключительно черным чаем с бергамотом. Отрезвляло ничем не хуже, тем более что после того, как он прокрутил в голове все события этого дня, щеки страшно горели.       Щеки и рука. Та самая, которую Хуань нежно гладил, пытаясь отогнать подступающий приступ паники. Та самая, которую в конце этого внимательного жеста он легонько сжал, приводя в чувство. Мужчина обреченно простонал. На сетчатке словно отпечатался внимательный, теплый взгляд Сичэня. Он был искренне обеспокоен тем, как Ваньинь себя чувствует. Стоило хотя бы вспомнить миллион вопросов на тему самочувствия еще по дороге в блинную. От такого явного проявления заботы со стороны другого человека становилось тепло на сердце. Однако, если это и был укол счастья, ощущался он слишком болезненно. Непривычно.       Цзян Чэну комфортно с ним. Возможно так, как никогда до этого не было с кем другим. Но помимо спокойствия рядом с Хуанем он чувствовал и другие эмоции. Недоверие. Настороженность. Непонятное облегчение.       Ведущим оказался страх. Страх испортить жизнь такого замечательного человека своим присутствием, даже как друга или знакомого. Страх был с ним все то время, пока они находились в блинной, сдавливал горло, словно ненавистный галстук. Цзян Чэн на всякий случай потрогал шею, проверяя, не надел ли он его на встречу. Галстука на шее не оказалось. Для верности он все же расстегнул еще одну пуговицу рубашки у горла и вздохнул. Будто это поможет дышать.       Впрочем, так было не всегда. В школе и пару лет после выпуска А-Чэна, наоборот, редко можно было встретить в том ужасном виде, в каком он представал сейчас, на собственной кухне. Дресс-код требовал от всех учеников делового стиля одежды, галстуков — в том числе. Компромиссом служило значительное ослабление узла, из-за которого этот атласный изверг свободно болтался на шее и не создавал претензий для преподавателей. Галстук есть, а значит никакое правило не нарушено. И уж тем более это не повод вызывать в школу родителей. Вспоминая, как много они вложили в его образование и воспитание, Ваньинь непроизвольно заерзал на месте. Впрочем, как сильно бы они не старались, искоренить «‎дурной» характер им не удалось даже школой со строгими правилами.       Годы шли. Детская вспыльчивость превратилась в приступы гнева. И с каждым разом сдерживаться становилось все сложнее, с каждым новым раздражителем вспышки ярости становились чаще. Когда они с Вэй Ином только съехали от родителей, Цзян Чэн поймал себя на мысли, что можно не сдерживаться. Вообще. Единственным, что останавливало ранее, было разочарование в глазах родителей. Заставлять их видеть что-то подобное казалось достаточно весомым аргументом, чтобы раз за разом проглатывать обиду, боль и злость. А брат – придурок, за сохранность нежной психики которого волноваться не стоит.       Ваньиня хватило на месяц такой свободной жизни. Через месяц он сорвался.       В тот день на пороге их офиса с самого утра появился мужчина. Прилично одетый, немного в возрасте и лощеный. Цзян Чэн даже заметил на его запястье хорошие часы. Они заискивающе поблескивали поверх кулька, который неизвестный перехватывал рукой. Кулек негромко поскуливал и копошился. Издалека могло показаться, что молодой отец вынес на свежий воздух ребенка, но от этих звуков на затылке волосы шевелились. Он вообще редко ошибался, если дело касалось собак, особенно с травмами. А распознать по звуку больное животное не составляло проблемы, когда работаешь с ними на регулярной основе. То, что увидел Ваньинь в тот день, запомнилось надолго.       Кровь. Много крови. Она резанула по глазам еще когда кулек стали разворачивать на столе в кабинете штатного ветеринара. Светлая ткань пропиталась кровью настолько, что окрасилась в бурый цвет. Чем ближе она прилегала к телу израненного животного, тем жестче становилась. Под конец освобождать собаку пришлось с помощью ножниц и скальпеля: если снять «упаковку» не получалось в полной мере, можно было хотя бы ее обрезать. Посетитель все это время стоял на пороге кабинета. С каждым снятым слоем ткани желваки на щеках Цзян Чэна начинали хаотично двигаться. Собака реагировала на все манипуляции с вялым подрагиванием. Не то от боли, не то боясь, что ее могут ударить, на вид ей было не больше года.       До этого еще ни разу животные не поступали в настолько плачевном состоянии, так что подобное оказалось впервые. Ваньинь встретился глазами с незнакомым мужчиной. Кажется, он не слишком волновался за состояние собаки, но явно торопился. В какой-то момент А-Чэн даже прикрикнул на него, теряя самообладание. В ответ же получил лишь спокойный взгляд и фразу: «Ну усыпите ее, если надо».       Собака скончалась гораздо раньше того, как в офис приехал основной штат. Волонтеры, второй ветеринар, ситтеры, медсестры. Рабочий день Цзян Чэна закончился вместе с жизнью той маленькой собаки.       Он вернулся домой в разбитом состоянии. Где-то на кухне шумел Усянь, в коридоре пахло горелым мясом. Вероятно, это был его похеренный поздний завтрак. Ваньинь чувствовал, как руки заходятся дрожью — А-Чэн медленно съехал на пол. Горькая улыбка на губах постепенно превратилась в злобный оскал. Когда дрожь захватила губы, изо рта вылетел первый смешок. Затем еще один. И еще. Постепенно они перерасли в смех, в резких спазмах заставляя хвататься за живот. Хотелось стряхнуть этот отвратительный день с себя, не чувствовать ни страха, ни боли за ту собаку, ни груза ответственности за каждое новое тело, что им в будущем еще может поступить. В этот момент не хотелось чувствовать ничего. Особенно касаний. И вот когда Цзян Чэн почувствовал прикосновение на плече, то замахнулся. Скорее по инерции, но тут же вовремя одернул руку, увидев испуганное лицо брата.       Это был не тот испуг, который сегодня он видел в Лань Хуане. Ваньинь готов поклясться, что в тот день Вэй Ин смотрел на него с разочарованием. От этого взгляда щемило горло, и А-Чэн обреченно взвыл. Кажется, после того, как он проплакался, стало легче, но больше при брате он не срывался.       Теперь же, когда в квартире не было ни его, ни уж тем более родителей, Цзян Чэн судорожно вздохнул. Он чувствовал, как паника подступает все ближе, и, отставив кружку на пол, подорвался на ноги.       — Блять!       Чтобы не дать панике себя догнать, нужно всего лишь быть быстрее.       — Да блять!       Ваньинь бросился через весь коридор. На бегу лицо обдало холодом: он все-таки заплакал.       — Сука!       Слезы отчаяния жгли глаза. Стало хуже, когда он со всего размаху влетел плечом в дверной косяк на новом кругу по квартире. Ваньинь повалился среди коридора и зло зашипел.       А затем скрутился как можно плотнее, зажав голову руками, всхлипнул и притих.       Цзян Чэн не помнил, сколько так пролежал на полу, кажется, даже немного подремал. К его возвращению чайник на кухне сто лет как остыл. Через прорези в жалюзи пробивались тусклые солнечные лучи. Раннее утро. Одно из многих, но входящее в число самых тяжелых.       . . .       Каждый новый день повторял предыдущий, словно жизнь решила использовать лекала. Около пяти утра Ваньинь выбирался на кухню в поисках завтрака. Редко что меняло его привычку смотреть в пустой холодильник. Далее традиционно следовала чашка кофе или чая, обещание себе заскочить в магазин и перекусить на ходу уже ближе к офису. Чтобы справиться с пережитым стрессом, А-Чэн намеренно гонял себя то в компанию, то домой за вещами.       В очередной такой раз под конец дня он изрядно вымотался, но это было неважно.       — Нори, недалеко!       Полупрозрачным клубочком изо рта выбился пар. За последние пару дней ноября ощутимо похолодало, и Цзян Чэн проворчал на эту тему целое утро. Еще и в тот самый вечер, когда по графику стоял выгул его любимой подопечной.       Кстати, где она там? Мужчина вытянул шею в поисках светлой собачьей жопки и, обнаружив ту таскающей палку у какого-то куста, улыбнулся. Вот только после этого он перевел взгляд чуть дальше, и все новоприобретенное спокойствие разбилось вдребезги.       Дальше по аллее на одной из скамеек сидел Лань Сичэнь.       Сама уверенность. В светлом пальто он отсвечивал будто лампочка. И что самое ужасное — «Боги, нет, только не это!» — именно в его стороне Нори нашла что-то интересное и торопливо побежала туда.