Запах луны

Гарри очень взволнован. В последнее время происходит слишком много непонятного, и даже голос-спутник, который обычно объясняет то, что невдомёк самому мужчине, держит свой невидимый рот на замке. Ким уснул как младенец после своей исповеди. Конечно, Гаррье его успокоил и выдал всю нежность и теплоту, на которую способен. Это первый раз, когда он видит своего хозяина в таком ужасе. Бедный золотой охотник решил, что всерьез повредился рассудком: начал страдать от видений и не понимает, что происходит с его телом. Ко всему прочему, Ким боялся засыпать, сославшись на то, что кошмары стали отчётливее и страшнее. Дюбуа это прекрасно понимает, его сон уже давно не принадлежит ему самому, разделяемый с чудищем,что живёт внутри и постоянно просится наружу, истинно как пёс, скулящий о прогулке. Гарри бы не стоило обижаться на сравнения с собакой в свой адрес, потому что на правду обижаться глупо. Но он не хочет быть этим животным. Они соседствуют, раз уж так получилось, иногда даже взаимовыгодно. Но он - не Гарри. А вот что терзает его возлюбленного, бывшему охотнику церкви неясно. Он ощущает всем существом, как внутри покрытого коркой льда сердца что-то ворочается, болит и тоскует. Но Кицураги не даст коснуться своей раны, иначе это был бы не золотой охотник. Гаррье усвоил урок. Но соблазн так велик! Кажется, что если мужчина сможет это сделать, его партнеру тут же полегчает, его больше не будут терзать страшные сны и головные боли. Он сможет стать таким же прозрачным, как сам Дюбуа, и пропустить сквозь себя свет. Этой голове пошло бы обрамление из лучей восходящего солнца. А пока… Мужчина ничем не может помочь тому, в чьих руках его собственная жизнь. Только быть рядом. Гарри ласково гладит голову Кима, боясь встать и потревожить чуткий сон охотника. Нужно идти. Он дал ещё одно обещание, как бы ни сжималось от него израненное сердце. Дора. Ангел и дьяволица в одном лице. Та, что искусила его, когда Гарри был молод и глуп - и искусала, когда они оба стали старше, оставив множество саднящих шрамов на наивной душе мужчины. Какой бы услужливой и велеречивой ни была госпожа Ингерлунд, Гаррье видел все ее лица, все возможные ипостаси. Он знает, какой холод скрывается за искусно сыгранной теплой улыбкой, сколько обиды она в себе носит, какая досада жжет ее изнутри. Он знает ее от и до, как самого себя. Любит и ненавидит одновременно. И все ещё не может отказать, когда она, слегка опустив уголки изящных бледных губ, с мольбой вопрошает о последней услуге - провести эту ночь вместе. Ничего такого, только сон и разговоры. Лучше бы она попросила иного: животные порывы никогда не были ее сильной стороной, но они хотя бы могли оправдать отвращение, что вызывает идеальное тело дочери кейнхерста. Когда-то он боготворил его, каждая складка, каждая пора не оставались без внимания. Сейчас эта часовня осквернена. И не вызывает ничего, кроме желания спалить ее дотла. "Я отвратителен" - думает Гарри, крепко зажмурившись. Ему самому так нравилось, что внутренний взор каким-то чудом видит в окружающих его живых существах лишь лучшее, оберегая мужчину, как дитя, от острых углов. На Доре же это видение дало сбой, и он увидел все как есть. И не смог с этим смириться. Мужчина тихо вздыхает. Он меняет драгоценные минуты покоя рядом со своим возлюбленным на долг. Кодекс незыблем, как бы Гаррье себя ни ощущал, какие бы мерзкие мыслишки ни крутились в голове. Обещания всегда должны выполняться, данное слово нельзя забрать назад, боль очищает и дарует благо раскаяния. Это сохранит сердце чистым. Так учил Людвиг Бесстрашный, и бывший охотник церкви навсегда запомнил свет в глазах этого человека, его бесконечное сострадание к людям. Со всей аккуратностью Дюбуа покидает кровать. Так странно - это была их с Дорой спальня. А сейчас тут спит Ким. И, кажется, само помещение изменилось от присутствия этого человека - в последние годы Гарри ощущал эти стены тесными, цвета кричащими и неуютными - хотя он сам выбирал краску, сам ее наносил, радуясь, что принадлежит этому дому. Под неспокойное дыхание золотого охотника помещение сделалось уютным настолько, что хочется здесь осесть, заякориться и не знать о том, что впереди пугающая неизвестность, а все что позади - безвозвратно утеряно. Мягко ступая по деревянному полу, Гарри направляется в гостевую комнату первого этажа. Весь второй отдан друзьям Дюбуа. Мужчина радуется тому, что Лаура решила покинуть это место на ночь и уехала к брату, забрав лошадь Доры. Эта женщина всегда казалась слишком гротескной в своих речах, как стол с лишними углами, куда не кинься - обязательно наткнешься на острый край. Их отношения не заладились с самого начала, как бы Гарри ни пытался подружиться. Возможно, потому, что ввиду тяжёлых жизненных обстоятельств Лаура не подпускала к себе никого, даже Дору до определенного момента, хоть и дорожила их дружбой больше, чем всеми своими неудачными отношениями с мужчинами. Госпожа Ингерлунд лежит в кровати под светом лампады, устроив на переносице очки для чтения. В руках у нее тоненькая книжка с потрёпанной обложкой. Гарри помнит ее - "Раскаяние железного сердца". Роман о запретной любви рыцаря и личной служанки его отца. Полный противоречивых выводов и философских размышлений. С плохими концом. - Ты все же пришел. Я разложила твой спальный комплект на кресле. Хотя бы одну ночь проведи в комфорте. - Сказав это, Дора вернулась к чтению. Как будто Гарри и нет в комнате. Она не поглядывает украдкой, как охотник переодевается, лишь изящно переворачивает страницы, подцепляя бумагу кончиками аккуратно подстриженных ногтей. Если бы у чувств был звук, то это был бы гул сигнального рога - по нарастающей становится все громче и ощутимее. Пижама все такая же мягкая и пахнет лавандой и абрикосом. Всегда лаванда и абрикос. Этот запах кажется резким, почти мерзким на фоне тонкого цветочного аромата, что перманентно источает его мужчина. Наверное, ни один цветок так не пахнет, как пахнет Ким. Разве что жасмин. Да, жасмин, особенно ночью, когда запах настолько сложносоставной, что некоторые могут спутать его с запахом тлеющей древесины. Гарри делает глубокий вдох, пытаясь себя успокоить. Бывшая супруга наконец-то удостоила его своим взглядом, отложила книгу, сняла очки. - Гаррье?... Мужчина никогда не любил свое полное имя. Особенно в устах его жены. Потому что обычно это означало, что он провинился. Но с тех пор, как они приняли "совместное" решение разойтись - она не называет охотника никак иначе. Чтобы только он знал, что дистанция выставлена. Почему же она тогда себя ведёт будто ей и взаправду что-то нужно? Он же и так отдал ей все, что у него было. Ничего не осталось. Только горечь, обида и совсем немного нежности. Которая и удерживает от того, чтобы развернуться и побежать скорее обратно в уютную постель, где лежит человек, готовый отдать за него жизнь. Дора бы не отдала. Она слишком дорожит собой. Глупо было бы требовать подобного от хрупкой женщины. Гарри это понимает. Там, под тонкими латами королевской гордости, под нагрудником из безупречных манер и умением держать лицо несмотря ни на что, скрывается отвергнутое дитя. Недолюбленное, несносное, немного дикое и вечно ломающее любимые игрушки. Дюбуа мотает головой и тихонько улыбается. - Да, прости, задумался. - Он присаживается на край кровати и проводит ладонью по простыне. Она постелила шелк. Но это значит... - Зачем ты позвала меня, милая? - Ты неправильно все понял. Просто хочу в последний раз уснуть в твоих объятиях. - И вот бледные руки уже обвились вокруг груди мужчины, и Дора прижалась щекой к широкой спине охотника. Дышит тихо, словно в воздухе и не нуждается. И молчит. Слезы подступают сами собой. Слишком больно. Может, он бы хотел снова полюбить эти руки, чтобы они стали его перстом указующим,путеводной звездой, которой были все эти годы. Но ее свет померк, слишком глубока обида. Он простил ей предательство в первый раз, когда она нашла утешение после их ссоры в объятиях какого-то торговца. Он даже не стал спрашивать кто это был, не хотел знать. Он простил ей и внезапный уход без предупреждения, когда болезнь начала проявлять себя. Как тут не простить, на ее месте любой бы испугался. Прощал ей любые глупости, когда в ссорах, где правда была на его стороне, лучшим решением было отступать. Он не хотел, чтобы она засыпала, пряча слезы. Он прощал ей всякое. И даже когда она вернулась и предложила закончить бесконечную цепь взаимных претензий и неудачных попыток восстановить руины их брака. Одного не простил - холода, с которым она вернулась, безразличия, что сквозило в ее речах. Лжи там, где они оба знали правду. Гарри понимает, что сам далеко не подарок. Из него отвратительный хозяин дома, свой супружеский долг он тоже выполнял с переменным успехом, часто пил и слишком много времени проводил с друзьями, не говоря уж о теме, болезненной для них обоих - он не подарил ей обещанного сына, как они не пытались. Но он никогда от нее не отказывался. Не отворачивался, когда она в нем нуждалась. Выполнял ее просьбы. Даже сейчас, когда тело одеревенело в смеси гнева и горечи, так что даже пальцем не шевельнуть, он все ещё здесь, рядом. Держится за гаснущую искру былых чувств как за спасательный трос. Он нужен Доре. Он может пусть для вида, но дать ей желаемое. Охотник берет крошечную ладонь своей бывшей жены в свою, рассматривает длинные пальцы, что крепко сжались в замке. Она такая теплая. Такая нежная. Сильная. Она справится. Она-то уж точно со всем справится. У Доры всегда есть четкий план действий, на любой случай. Лаура зря упрекает подругу в легкомысленности. Эта простая женщина не способна понять тонких стратегий интеллигенции. Как и сам Дюбуа когда-то. Жизнь с дочерью кейнхерста научила его многому, в том числе и распознаванию таких хитросплетений. - Дитя алых роз… Тебе ведь никогда не нравилось, что я тебя так зову? Почему ты мне не говорила? - Тебе слишком нравилось меня так называть. Мне казалось несправедливым отказывать тебе ещё и в этом. Дора прервала тактильный контакт и забралась под одеяло, кивая на место рядом с собой. - Приляг, милый. Гарри делает как велено, неуклюже натягивая на себя скользкое одеяло. Шелк приятно касается кожи. Почти так же приятно, как если бы язык его возлюбленного вновь прошёлся вдоль сонной артерии. Интимный жест, который впечатлил крупного мужчину и занял свое место в хранилище приятных моментов - Когда ты вернулся в дом… Ты ведь так и не ответил мне. Теперь сможешь? Мог бы и догадаться. Она ждала момента, пока Гаррье останется беззащитен, чтобы получить свое. Госпожа Ингерлунд терпеть не может, когда на ее вопросы не находится исчерпывающих ответов. Одна из причин ее высокой эрудированности. И больная тема для ее бывшего супруга, который привык держать цепочку своих размышлений исключительно внутри головы и выдавать лишь готовые выводы. Попытка разматывать клубок своих мыслей причиняет Дюбуа боль, почти ощутимую физически, как если бы пришлось поднимать что-то очень тяжёлое, когда спина и так ноет. - Я… Не знаю. Кроме того, что я не хотел, чтобы так вышло. Но я был слишком обижен. Даже сейчас. Я хочу говорить с тобой. И не хочу одновременно. Не хочу это обсуждать… Только знаю, что ты не успокоишься, пока я не отвечу. - Гарри прикусывает кожу на пальце своей руки, чтобы заглушить ворох мыслей, не дать им обрести форму. Пальцы Доры мягко касаются волос мужчины. - Я не хочу тебя мучать. Лишь хочу понять, это моя вина или… Так правда было всегда? Не пойми меня неправильно, Гаррье, мои чувства столь же противоречивы, как и твои. Мне просто нужно знать. Зеркальный лабиринт. Их разговоры всегда напоминали Дюбуа это явление. Вроде бы говорят об одном и том же, даже теми же фразами, а на выходе… Выхода и не видно. С Кимом проще. Он говорит, что думает, делает, что захочет, грубо и топорно, но честно и без иллюзий. Кажется, он почти не рефлексирует, как будто его мозг заточен думать действиями и ничем кроме. Полная противоположность мыслительному процессу самого охотника. - Я… Помнишь, на турнире когда мы познакомились? Так же, только в сто крат сильнее. Я сначала подумал, что действительно делаю это, чтобы выжечь тебя из памяти, потому что не было ничего другого, кроме желания оставаться рядом. Как это было с тобой. Думал, что использую его как якорь. Но когда мы первый раз расстались… Я умру за него не моргнув глазом. Так же как и если его не станет. Я чувствую твою боль. Мне тоже больно, Дора. - Гарри прижимает свою бывшую супругу к груди. Ее хрупкое тело на мгновение вздрагивает. Частичная ложь. Максимум, который он может себе позволить. Будет несправедливо по отношению к этой знатной особе сказать, что какой-то охотник, ещё и мужчина, для него сиял ярче полированной церковной чаши. Что зверь внутри него завыл как обезумевший, почуяв лунный запах незнакомца. И сердце ухнуло в бездну, разбилось на зеркальную пыль и бражников. И собралось вновь, как только золотой охотник его впервые коснулся. - Значит, все... - Значит, все. Прости меня. Я не смог. - Мы не смогли. Прощаю. И ты. Раскаяние и прощение - не те вещи, которые можно совершить как какое-то прикладное действие. Они оба это прекрасно понимают. Сейчас, лёжа в объятиях этой женщины, зарываясь пальцами в ее золотистые локоны Гаррье кажется, что они достигли того уровня понимания, который не могли наладить годами. Иронично и грустно - ровно тогда, когда это больше не понадобится. Госпожа Ингерлунд тихонько зевает, прикрыв рот рукой. - Спи, моя принцесса. - Голос предательски дрожит. "Больше не твоя" - отдается эхо в пустеющей голове. - Доброй ночи, гордый охотник церкви. - В словах ее лёгкая улыбка. Он выбрал слова нежности, она выбрала слова восхищения. Как и всегда. Разум победил чувства. Никто не будет праздновать эту победу, лишь помянут тех, кто сейчас ещё делает вид, что они одно, а наутро разлетятся в разные стороны как семена липы. Неизвестно, что хуже - этот фарс с последней ночью, или… Кто бы сомневался, что тварь голодна. Гарри поднимает руку, чтобы укус пришелся в предплечье. Зверь вгрызается в кожу и рычит, но не пытается сжать челюсти сильнее. Смотрит своими белыми горящими глазами, которые ничего не выражают. С локтя капает кровь. От зверя исходит жар, как от кузнечного цеха. Гаррье тяжело дышит, стараясь не выдавать, насколько ему больно и жарко. - Тише, тише, я знаю, ты голоден, но я не наврежу тебе. Отпусти… - Как и всегда, осторожно охотник касается лохматой головы зверя и чешет его за ушами. Челюсти разжимаются, и ликантроп тихо скулит, прижав уши и подставляясь под руку. - Иззвиини… - Шипит создание. Он совсем маленький, не похож на тех, что можно встретить в реальности. Здесь, в пространстве сна, где нет ничего, кроме крохотного клочка леса да этого ликантропа, Гаррье почти каждую ночь получает раны от его когтей и зубов. И должен быть выше этого, потому что иначе зверь победит. - Мы, кажется, договорились, что ты не будешь встречать меня так, Текила! - Гррр, не называй меня так! - Волчонок бесится, пытаясь совладать с желанием снова укусить руку охотника. Он отпрыгивает от Дюбуа и прижимается к земле. - Ты так и не придумал себе имя сам. Придумаешь, изменю. - Зачем мне вообще имя? - Их классический танец - обходить друг друга по кругу и внимательно следить. Зверь может атаковать в любую секунду. - Чтобы мы могли вести диалог. - Ты смешной. Смешной охотник, вкусный охотник! Чуешь, чуешь его? Гарри принюхивается… Пахнет морем? Откуда тут море? - Почему так пахнет? - У нас гости. - Текила отбегает куда-то в сторону и прячется в кусты. - Беги, охотник! Следовало бы послушать маленького ликантропа, потому как из ниоткуда поднялась волна такой высоты, что небо резко почернело - красная вода, прозрачная и полная мусора, людских черепов и невиданных рыб, захлестнула Гаррье и потащила дальше к невидимому морю. Внутри жидкости неожиданно тепло, но ужасно страшно, нечем дышать, а красная вода везде и всюду, не сдвинуться. Водовороты, как невидимые оковы не дают двигаться. Он задохнётся. Сейчас умрет. Снова. Вода его ненавидит. Всегда. Почему в этот раз умирать так приятно?... Дюбуа просыпается задолго до рассвета. Бросает взгляд на висящие на стене старинные часы - половина второго. Дора свернулась на краешке кровати, оставив между ними пространство, куда бы мог влезть ещё один человек. Она спит крепко и разбудить ее может разве что колокольный звон над самым ухом. Гарри этим пользуется, чтобы собрать свои вещи и выскользнуть из спальни. Ему жизненно необходимо видеть Кима, прямо сейчас. Сердце колотится как ошалелое. Приятная смерть? Это что-то новое. Со второго этажа раздается храп - сладкая парочка Торсон-Маклейн друг за другом, видимо, не уследила. Ох и прилетит им от Жана с утра за такие раскаты! Но за храпом слышится и другой звук. Кто-то тихо стонет. Золотой охотник! Знал же, что нельзя оставлять его одного! Как долго он в кошмаре, из которого не может выбраться? Гаррье залетает в спальню и падает на кровать, так что матрас пружинит, приподнимая спящее на нем тело как на волнах. Тонкий мужчина издает ещё больше печальных звуков, но не просыпается. Живое одеяло Гаррье Дюбуа заключает свою драгоценность в объятия и шепчет ему на ухо. - Ким, проснись! Вибрация голоса крупного мужчины будит Кицураги и, издав испуганное "ааа?", он щурится, силясь сфокусировать взгляд на Гаррье. - Черт... Разбудил тебя опять? - Бубнит золотой охотник, пряча лицо между плечом и шеей своего любовника. Гарри ласково гладит голову своего хозяина. Мягкость чужих волос сравнима с той шелковой тканью, на которой он спал, только они ещё и забавно колются, если опустить руку чуть ниже, на бритый затылок. Он уже изрядно отрос, и теперь по ощущениям это даже не ёжик, а маленький гладкошерстный котенок. - Все в порядке, любимый. Опять кошмары? - Ага… Сказал же, что не надо спать. Блять, какая же мерзость… Видимо Киму снилось и правда что-то очень жуткое. Он редко крепко выражается, а у самого Гаррье грубые слова стоят в разряде запретных. Осквернять чужой слух бранью - не в правилах бывшего охотника. Но своим близким он прощает их словесную несдержанность, особенно Жану, в брани которого иногда появляется человеческая речь. - А ты где был? - Внезапно Кицураги замечает, что его партнер почему-то не под одеялом. Губы Гарри сжимаются в тонкую полоску. Ужасно неловко говорить о том, что он полночи провел с Дорой. Есть в этом что-то неправильное, вся ситуация неправильная! - Говорил с Дорой. - Даже маленькая ложь вызывает у бывшего охотника неприятные ощущения. Лучше правда, даже если Ким сейчас начнет бранить его или язвить. Золотой охотник хмыкает. А потом шумно втягивает носом воздух, принюхиваясь к ночной рубашке Дюбуа. Это вызывает у мужчины мурашки и лёгкое смущение. - Кто столько лаванды кладет в вещи? Сними это. - Золотой охотник отстраняется и кивает. Ждёт. Побороть свою неловкость перед этим взглядом Гаррье не может. Его партнер даже без своих очков умудряется пожирать мужчину глазами. Охотник снимает рубашку и аккуратно кладет ее на тумбочку. - Штаны тоже. - Улыбаясь, говорит золотой охотник, и улыбка эта - скорее хищный оскал. Гарри краснеет. Он знает, что на уме у его возлюбленного. Истинный хищник, голодный до плотских утех. Даже Дора так не нуждалась в плотном контакте, как этот человек. Дюбуа никогда не думал, что чье-то желание в сторону его тела может быть настолько велико. Что уж там, он и сам уже не помнит, когда так кого-нибудь жаждал. И жаждал ли вообще. В такие моменты способность к анализу отключается, и руль перехватывает Текила, бесконечно шепча о том, что нет ничего лучше, чем быть единым. Только не здесь, нет-нет-нет, только не в этом доме, ни когда любовь его прошлого спит в соседней комнате… Это неправильно. Грязно, грубо и неуважительно по отношению к хозяйке дома. Нет. "Да! Да! Позволь ему поглотить тебя! Смотри, его руки уже присвоили себе твою кожу, он украдёт твой воздух, твой запах и заместит их собой!"- рычит голос зверя. "Почему ты сопротивляешься? Ты ведь тоже голоден!" - Тебе помочь? - Ким прижимается к Гаррье, медленно стягивая с него штаны. Губы его хозяина исследуют обнаженную шею. Сдерживается от укусов, дразнит, наводя ложное чувство нежности. Гарри знает, что золотой охотник привык получать свое. И если он не сдастся, то Кицураги возьмёт то, что принадлежит ему по праву, силой. Не то чтобы Дюбуа был против... Поначалу сложно было себе признаться в том, что ему доставляет удовольствие лишаться воли в чужих руках. Теперь же, вкусив запретный плод, он не представляет, что может быть слаще, чем полностью открыться и довериться тому, кому безмерно предан. С Дорой никогда так не было, она была закрыта не только для приведения таких сценариев в жизнь, но и для их обсуждения. Возможно, поэтому он не мог прочувствовать ее до конца. - Гарри?- Тонкий мужчина прервал процессию поцелуев, ровно как и попытки раздеть своего любовника. - Не надо, мой свет… Только не здесь. Прошу тебя. - Это отказ или игра?- Тонкие холодные пальцы сжались на подбородке Гаррье, не позволяя спрятать глаза. Ким смотрит внимательно, хоть и щурится от размытой картинки. Как должно быть мучительно не мочь разглядеть что-то! Дюбуа со всей осторожностью берет одну из ладоней своего возлюбленного и целует костяшки пальцев, после чего мотает головой. - Прости… Я не могу тут. - Крупный мужчина сжался, ожидая что Кицураги, скорее всего, сейчас вспыхнет из-за очередных извинений, как и Дора. Он не понимает, почему их обоих так раздражает простое подтверждение своей вины. Ким задумчиво поглаживает баки Гарри, глядя как будто сквозь него. "Идиот!" - громко рявкнул голос Текилы. Крупный мужчина тихо заскулил. - Нам не обязательно устраивать перфоманс. - Золотой охотник мягко надавливает на грудь Гаррье, заставляя того упасть на кровать, и тут же седлает его, перекинув свои изящные бледные ноги через массивное тело Дюбуа. Ким наклоняется к уху своего партнёра. - Ты можешь побыть для меня тихим, малыш. - И за этим шепотом, приводящим все тело в состояние, близкое к кратковременной эйфории, следует совсем бесчестное действие - лёгкий укус за кончик уха, безумно чувствительного, и дальнейшее сладкое истязание этой зоны. Даже такого воздействия хватает, чтобы Гарри закусил губу, не в силах противиться желанию получить ещё. Это как наркотик, даже хуже, чем все вина и рецина, вместе взятые. Почему он такой вкусный? Почему так хорошо пахнет? Почему его всегда мало?... "Вот так, охотник, не сопротивляйся! Насладись вместе со мной Его силой! Ты - Его любимая игрушка. Кто ты, чтобы отказывать своему Хозяину?" - довольно шепчет голос зверя. Гарри сопротивляется. Нельзя, нельзя так с Дорой. Какой бы она ни была. Не здесь, не сейчас! - Прошу тебя, мой лунный свет. Это неправильно. Только не в этом доме, - мужчина делает последнюю попытку воспротивиться. Он не хочет жалеть о содеянном, если все же потеряет контроль. Сдерживаться не сможет, не захочет. Это не та пытка, которая ему по нраву. Ким пожимает плечами и просто устраивается поудобнее на груди Дюбуа, прикрыв глаза. - Тогда гладь. - Тонкий мужчина кладет руку своего партнёра себе на спину. Какой же он простой! Манеры Кицураги очаровывают. Гарри не может взять в толк, как в нем сочетается изысканность речи и грубость намерений. Точнее, сам мужчина воспринимает это грубостью, хоть и понимает, что по факту, это та степень честности с собой, к которой ему только стремиться. Дюбуа мягко разминает плечи своего любимого, и тот довольно вздохнул. - Так даже лучше … Боже, откуда у тебя такие руки? - Вопрос риторический. Бывший охотник церкви догадался, что отвечать не стоит, а лучше усилить воздействие, позволив золотому охотнику получить удовольствие хотя бы таким способом. Текила ревёт, что Гарри - простофиля, что на нем тело, которое может подарить ему истинное забытье, избавить от бытия собой, а он опять придерживается своих тупых правил. Частично Гарри с ним согласен, он чувствует возбуждение своего партнёра, и оно отзывается в нем самом. Мучительно иметь под рукой такой дар и не мочь его принять. Гаррье тихонько напевает, переключившись на массаж поясницы золотого охотника. Музыка помогает, звук перетягивает внимание на себя, а не на зов плоти. Только вот золотой охотник трётся о своего мужчину, издавая такие развратные вздохи, что никакая музыка не заглушает стук крови в висках. Дюбуа приходится прижать тонкого мужчину к себе и остановиться. - Любимый, не искушай судьбу, прошу тебя ... - Мне ее нечем искушать. А вот тебя...- Острые зубы сомкнулись на шее крупного мужчины. Резкая боль, приятная боль, желанная. Как же достучаться до этого ненасытного зверя? - Ким... Пожалуйста… - Красноречие в такие моменты даёт сбой. Более того, жалобная мольба Дюбуа оказала прямо противоположный эффект, и его партнер только с большим энтузиазмом принялся раздавать резкие укусы и влажные поцелуи, а одна из рук и вовсе с силой скользнула по бедру. - Я так не могу, Ким, не надо, я не...- Бледная ладонь накрыла рот бывшего охотника церкви. - Тссс, чем ты тише, тем меньше придется беспокоиться, что нас кто-то услышит. "Да сдайся ты уже наконец! Это Его милость! Как у тебя хватает наглости ее отвергать?!" - голос зверя даже громче, чем тихое порыкивание Кима. Одна из причин, почему в глазах Дюбуа Кицураги заработал себе статус хищного зверя - кажется, он сам не замечает, но в моменты, когда ему особенно нравится терзать какую нибудь из точек на теле своего любовника, Ким тихо рычит. Как волк, грызущий кость. Сложно оценить интимность такого взаимодействия, но оно определенно завязано на доверии: знать, что этот хищник не перегрызет тебе горло, не сломает тебя, и подставлять уязвимые места. Гаррье мечтал о таком всю жизнь, хоть не отдавал себе в этом отчёт. Он меньше, он физически слабее, но от золотого охотника исходит такая сила, чувствуется самообладание, почти такое же железное как у Доры, что хочется пасть к его ногам. Собственно, что Гарри уже и сделал, дав свою клятву. - Ким...- На выдохе молит крупный мужчина, когда холодные пальцы его возлюбленного сжимаются прямо под челюстью. Капкан захлопнулся. Гарри много об этом думал. Возможно, все те повреждения, что он словил за множество лет в боях, повредили ту часть мозга, которая различала либидо и мортидо, и теперь они слились в страшного мутанта, о котором даже думать постыдно, не то что кому сказать. Только Кицураги увидел в этой абоминации что-то, что призывает из недр самообладания то самое животное, которым так восхищается Дюбуа. "Дададада!" - одобрение Текилы в такт участившимися биению сердца охотника затмевает взор, веки тяжелеют, лёгкие пылают, и это пламя сжигает изнутри. Пламя очищает мысли, пятнает тело и совесть. Пронзительный стыд парализует крупного мужчину, когда сжатое горло выдавливает из себя стон наслаждения. - Ты мой! - Низкий рокочущий шепот, как падение камня с горной насыпи. Ким клеймит своего любовника словами и делом. Снова и снова и снова, пока не остаётся ничего, кроме как быть берёзовым листом в потоке вышедшей из берегов реки. Гарри выпал из текущего момента. Все, что он чувствует - это невероятную легкость и горячее дыхание Кима на своей шее. Сама шея немного саднит. Золотой охотник, кажется, перестарался с удушьем и оставил не только пробел в воспоминаниях Гаррье, но и синяки. Пусть. Главное, чтобы хозяин был доволен, а судя по улыбке на его лице, так и есть. Крупный мужчина проводит рукой по лохматым волосам возлюбленного. В них уже появились серебристые отблески. Киму бы пошло быть полностью седым. Есть в этом что-то аристократическое. После их игрищ Кицураги всегда пахнет сильнее. Бывший охотник церкви вдыхает этот аромат полной грудью, ткнувшись носом в плечо лежащего на нем тонкого мужчины. Тот внезапно делает ответный жест принюхиваясь к Гарри. - Ты всегда пах сливами и… Таволгой? - Ким звучит неуверенно, будто сам себе не верит. У его партнёра нет на это ответа. Он свой собственный запах не чувствует. А даже если бы он был, что такое запах обычного мужчины на фоне естественного лунного парфюма самого Кицураги? - Не знаю, я не чую, милый. Если ты так говоришь. - Точно схожу с ума... - Золотой охотник вздрагивает так, как это делают животные в попытке стряхнуть с себя сухой мусор. После чего подтягивает одеяло и поудобнее устраивает голову на груди Гарри. Не проходит и десяти минут прежде чем второй охотник тихим свистом оповестил Дюбуа о своем глубоком сне. Гаррье завидует своему возлюбленному - быстрое засыпание с тем, как устроен мыслительный аппарат бывшего охотника церкви - это недостижимое умение. Зато у него всегда есть возможность понаблюдать Кима, если тот спит рядом. Как подрагивают его темные веки в фазе быстрого сна, как в обход сознания тонкие пальцы умудряются находить рельеф бицепса Гарри, чтобы мять его словно резиновый мячик. Иногда он слышит тихий мелодичный храп Кицураги, больше похожий на рычание на вдохе и птичью трель на выдохе. Гаррье целует Кима в макушку и сам пытается погрузиться в сон. Чтобы резко погрузиться в пучину воды, давящей отовсюду. Жидкость заполняет лёгкие, проникает в уши, кажется, даже сочится в каждую пору. Жжется. Пронзительная точечная боль погружает глубже в сторону невидимого дна. Гарри сопротивляется, пытается выплыть вопреки пламени, что жжет каждую клетку от недостатка кислорода - Открой глаза! - У самого уха вибрирует знакомый голос. Охотник послушно открывает глаза. Боль прекращается. Он делает вдох рефлекторно, и красная теплая жидкость ласково обволакивает слизистые, прочищает лёгкие и возвращается обратно в свою бесконечную толщу. Текила застыл в метре от Гаррье, лишь виляет куцым хвостом и скалится зубастой пастью. Улыбается?! Они висят посреди красного океана. Со всех сторон в его водах лениво качаются россыпи пузырей и неведомых водорослей, скорее похожих на окаменелые ветви гигантских акаций. Тепло. Спокойно. Тихо. Текила хрипло смеётся, насколько это позволяет его волчья пасть и подплывает ближе, чтобы начать наворачивать круги вокруг застывшего Гаррье. - Это лимб? - Это - Рай. - Щёлкнув пастью, отвечает Текила. Охотник наблюдает за зверем, который взвился вверх с грацией истинного морского жителя. Сам Гарри такой пластикой похвастаться не может, подсознательный страх воды сковывает, не давая двинуться с места. Там, наверху, неизвестный источник света перекрыла гигантская тень существа, чьи очертания невозможно разглядеть. Мужчина и не хочет, испытав приступ первобытного ужаса от появления этой тени. Но тело не слушается, лишь подливая масла в огонь паники. Тень сгущается, давит своим присутствием. Гаррье чувствует, что он на волоске от того, чтобы сойти с ума от созерцания неведомого. - Текила, назад! Водоросли-ветви молниеносно поднялись вслед за тенью, чтобы поймать несчастного зверя, который уже почти доплыл до поверхности. - Глупый охотник! - Рычит ликантроп, подставляясь под удары растений - толстые иглы пронзают его тело, выпуская бутоны крови. Жидкость вокруг становится гуще и насыщенней по цвету, приобретая тонкий клубничный вкус. - Нет!!! Текила скалится в улыбке, даже не дернувшись, когда из водорослей формируется когтистая лапа и пронзает зверя древесными пиками насквозь. Хозяин гигантской тени опускается под воду. Гаррье пытается вырваться из оцепенения и отплыть куда-нибудь, но теперь паралич страха достиг пиковой фазы и мужчина не может оторвать глаз от титанической зубастой пасти, что поглотила Текилу, будто он лишь семечко подсолнечника. Морда неведомого существа размыта и неразличима. Четко видны лишь лезвия кривых клыков, частоколом торчащие во рту чудовища. Гарри чувствует на себе множество взглядов, все они жгут, как луч солнца под выпуклой линзой. Из горла вырывается скулеж, а из глаз текут слезы, тут же обесцвечивая жидкость, с которой вступают в контакт. - Ты - МОЙ! Голос, идущий отовсюду, становится последним, что воспринимает Гарри, прежде чем ужасающая морда погрузит тело охотника в свою бездонную пасть.