Save me...

*Т/И*

Полумертвые люди. Кровь, впитывающаяся в пыль заброшки. Раны, открытые, как немые крики... Ужасная ночь с кучей неприятных вещей, о которых не хотелось когда-либо вспоминать. Вернувшись домой, я машинально успокоила подруг — пустые фразы, правильные слова. Их дрожь и вопросы остались за плотной дверью моей спальни. Теперь только я, подоконник и город за стеклом, залитый неоновым ядом. Тяжёлый морально день медленно истекал, оставляя на языке привкус пепла и железа. Где-то там, в этих тёмных улицах, меж ярких витрин, сейчас наверняка кто-то дерётся, влюбляется или умирает. Жизнь кипит, а я сижу здесь, как сторонний наблюдатель, отгороженная от неё толстым стеклом и слоем ледяного безразличия. — Утро начнётся раньше обычного, — мои пальцы бесцельно постукивали по коженому переплёту дневника. Когда я начала его вести? Память услужливо подсовывает картинку: кабинет психотерапевта, навязанная Рио «забота». Он тогда смотрел на меня так, будто я хрустальная ваза, в которой вот-вот появится трещина. А я сидела напротив специалиста, абсолютно неподвижная, и смотрела прямо в его глаза. Смотрела и думала: «Что ты сможешь понять о моих демонах, если боишься даже моего молчания?» Дети должны быть счастливы. Должны бегать, смеяться, верить в сказки. Эти правильные, удобные для всех слова были явно не обо мне. Моя сказка закончилась в огне, а роль, которую я теперь играю, не предполагает ни смеха, ни веры. Только холодную, неумолимую ясность. — Что вас тревожит, мисс Т/И? Его голос был спокойным, профессиональным. И таким невыносимо чужим. — Ничего. Всё в порядке. Очередная ложь с моих уст, о которой я никогда не пожалею. Ложь — забавная штука. Она, как дилетантский фокус, обманывает глупцов. Но для тех, кто познал её искусство, она становится ступенью к новой реальности. Правда же где-то за бортом, вместе с той девочкой, которой я была когда-то. С ней и осталась. Так я потеряла себя. А кем я стала? Тенью с дневником в руках и сигарой во рту. Самое забавное, что психолог, кажется, знал. Видел насквозь. И всё же вручил мне этот нелепый дневник с голубоглазой принцессой на обложке. — Пишите, леди — сказал он. — Обо всём, что тревожит вашу душу. Забавно, правда? Будто у меня она еще осталась. Теперь, просидев всю ночь в одном положении, словно под гипнозом, я выводила в нём свою «Исповедь сожаления и вины». Чернила ложились на бумагу, как шрамы. «Я не смогла вас защитить. Но спасу других. Стану примером. Буду идеалом. Стальной. Непреклонной. Бесчувственной». Мой разум снова погружался в пучину. Очередной сценарий, где виновна в их смерти была лишь я. Единственный сценарий, в который я позволяла себе верить. Пальцы сами потянулись к подарку Рио. Холодный серебряный портсигар щёлкнул. Я открыла окно, впуская ночную прохладу, и зажгла сигару. Дым, густой и ароматный, опаливал лёгкие, пленяя сознание. — Если не могу спасти себя… — очередная тяга, горьковатый вкус на языке, — …спасу других. Ночной ветерок ласково трепал волосы — жалкая пародия на утешение. Он не мог утешить ту, чья душа была разбита вдребезги. Я не заметила, как наступило утро. Секунды моей жизни пролетали, как песок сквозь пальцы. Я закрыла дневник. На обложке принцесса с бездонными голубыми глазами — точь-в-точь как мои. И так же пусто улыбается. Подошла к зеркалу. В отражении — бледное лицо, тёмные круги под глазами. Я провела пальцами по коже, будто стирая следы усталости. Затем медленно, очень медленно расправила плечи. Вдох. Мышцы лица расслабились. Выдох — губы сложились в лёгкую, едва заметную улыбку. Та самая, что ничего не значит, но всё объясняет. Маска Саканиси. Я наблюдала, как исчезаю. Сначала ушло напряжение в уголках губ. Потом потухла тяжесть во взгляде. Осталась лишь идеальная оболочка — ухоженная, спокойная, недосягаемая. Одетая в этот безупречный образ, я вышла из комнаты. Я оставила на кухонном столе записку: «Приеду к 8». Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, что поселилась внутри. Но снаружи — лишь лёгкий шелест дорогой ткани и уверенность в каждом движении. Маска приросла к коже. Стала второй кожей. Может быть, единственной кожей, что у меня осталась. С пакетом чупа-чупсов в руке и холодом в груди я отправилась туда, где можно было на мгновение прикоснуться к тени той девочки, что когда-то верила, что клубничные конфеты могут сделать мир лучше. Кладбище встретило меня тишиной, густой и тяжёлой, как смола. Я разложила чупа-чупсы на могилах — яркие пятна в сером мире. Достав с портсигара дорогую едкую сигарету я вдохнула в себя новую "я". —Вот, — прошептала я. — Ваши любимые. Присев на корточки перед могилой Аки, я смотрела на холодный камень. —Знаешь, братец... — голос звучал тихо, но чётко. — Я больше не та девочка, что боялась темноты. Не та сирота из приюта. Я даже не та, кем была вчера. Ветер шевельнул пряди волос. Я не стала их поправлять. —Я принимаю её. Ту, что носит фамилию Саканиси. Ту, что учится смотреть на мир без страха. Может быть, это и есть взросление — не стать сильнее, а просто перестать бояться самой себя. — Интересные признания для такого утра, — раздался за моей спиной знакомый голос. Я не обернулась. Не нужно было. Узнала по лёгким шагам и спокойной интонации. Нобуо подошёл и встал рядом, глядя на ту же могилу. — Рио беспокоился. Говорит, ты ушла рано и без охраны. — Я не нуждаюсь в охране, — ответила я, наконец поднимаясь. — Во всяком случае, не всегда. Он изучающе посмотрел на меня, на разложенные конфеты, на моё спокойное лицо. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не снисхождение наставника к ученику, а тихое, безмолвное уважение. — Ты меняешься, принцесса. — Да, — просто сказала я. — Я меняюсь. И в этот раз в моём голосе не было ни вызова, ни бравады. Лишь констатация факта. Я приняла себя. Ту, что стою между мирами — между мёртвыми и живыми, между прошлым и будущим. И впервые за долгое время это знание не пугало, а давало опору. Я затянулась, выдохнула дым холодным утренним воздухом и, наконец, повернулась к нему, сменив тему с той лёгкостью, что давалась лишь годами тренировок. — Что там с тем, что я просила узнать вчера? Уголок губ Нобуо дёрнулся в подобии улыбки. — Хорошая смена темы. Не хочешь сперва отдохнуть? — Его взгляд на мгновение скользнул по свежей земле на новые засыпанные тела холодной землёй и его лицо вновь стало невозмутимым. — Ладно. В городе дети начали убивать друг друга. Ты ведь знаешь, что по всему Токио существуют банды? Раньше их организовывали взрослые, но сейчас... дети. Вон тот гроб, как 4 месяца, а вчера ещё двое. Я пожала плечом, делая вид, что меня это не касается. — Хм, интересно. И к чему ты это? —Существуют несколько банд которых мне изветно уже. "Вальхалла", "Токийская Свастика" и "Поднебесье". Их конечно больше, но именно они виноваты во всём. Я замерла, сигарета на полпути к губам. «Токийская Свастика». Это имя прозвучало как выстрел. Я медленно повернула голову к нему, и на этот раз моя маска дрогнула, выдав шок, который я не могла скрыть. Нобуо заметил это, но продолжил так же холодно и методично, словно зачитывал отчёт. — Я не знаю, что двигает этими детьми. Драки, пистолеты и криминал — это не то, что носят в рюкзаках обычные подростки. Первой жертвой стал Кейске Баджи. Он сделал паузу, давая мне осознать. — Он умер от удара ножом в спину и грудь. Время остановилось. Звуки города — гул машин, крики птиц — исчезли, поглощенные оглушительным гулом в ушах. Холод, который я так тщательно выстраивала внутри, дал трещину, и сквозь неё хлынула обжигающая волна боли. — Что...? — моё горло сжалось, и голос прозвучал чужим, сдавленным. — Баджи? Я увидела его лицо словно он был тут, а не Нобуо. Его дурацкую ухмылку. Его объятия, от которых захватывало дух. Его последнее «Увидимся, Ангел». Нобуо смотрел на меня, и в его глазах я прочитала нечто большее, чем просто констатацию факта. Я прочитала предупреждение. Это была просто история о чужой смерти. И первый залп прозвучал по моему прошлому, убив одного из последних, кто помнил меня настоящей. — Т/И? — его голос вернул меня в реальность. Но реальность эта уже никогда не будет прежней. — Продолжай, — голос сорвался на низкий, опасный регистр. Это был уже не приказ, а скрежет стали. Нобуо почувствовал смену тона и стал ещё более собранным, если это было возможно. — Эмму Сано убили несколько дней назад. Днём. Она шла от могилы брата, Шиничиро. — Он указал подбородком в сторону, за деревья, к восточному выходу. — Там, за тем поворотом. Свидетелем был лишь её старший брат Манджиро Сано. Тем же днём был убит второй Кисаки Тето. Я представила это с мучительной чёткостью. Солнечный свет, падающий на гранит. Она, вытирающая слёзы после посещения могилы. Тишина, нарушаемая лишь ветром и её шагами. И тут... из-за угла. Это не было важно. Важна была картина, которую он вбивал мне в сознание: Майки, пришедший навестить могилу брата и нашедший на том же кладбище сестру. Её тело. С разбитым черепом. Средь бела дня. — Удар был один. Точный. Смертельный. Камнем или куском бетона или битой, — его слова были краткими, как отчёт следователя. — Сделано это было быстро, без лишнего шума. Расчётливо. Как будто... ждали её. Знали её маршрут. Второй же попал под грузовик. Тишина кладбища, которую я всегда считала умиротворяющей, вдруг стала зловещей. Каждый шорох листьев, каждый отдалённый звук города за оградой теперь казался притаившейся угрозой. Они пришли сюда. В это святилище памяти. И осквернили его самым грязным способом. Мой взгляд упал на тропинку, ведущую к выходу. По которой она шла. По которой, возможно, шёл её убийца. По которой шёл Майки, чтобы найти то, что от неё осталось. — «Вальхалла», — прошептала я, и это имя стало синонимом чего-то не просто жестокого, а оскверняющего, гнусного. Они не просто убили. Они устроили бойню в храме мёртвых. — Они стирают все границы, — тихо согласился Нобуо. — Даже здесь, среди мёртвых, нет безопасности. Особенно здесь. Я резко выбросила сигарету, не докурив. Пламя ярости внутри было сильнее любого табака. Мысль о Манджиро обожгла, как током. Он остался один. Сначала Шиничиро, теперь Эмма... Инстинктивно её нога сделала шаг вперёд, к новым могилам, в сторону того мира, где он, возможно, сейчас была маленькая я, что пытается задавить боль яростью, заглушить потерю новыми драками в приюте. Старые инстинкты, дружба, выстраданная в совместных побегах от полиции, — всё это кричало внутри, требуя броситься на помощь. Но она остановилась. Пальцы сжали холодный металл портсигара в кармане — твёрдый, реальный, символ её нынешней жизни. Я прошла к могилам двоих и вдруг —«Не цепляйся за прошлое», — прозвучал в голове собственный, мой твёрдый голос. Обещание, данное самой себе в ту ночь, когда я смотрела в зеркало и собирала по кусочкам новую себя. Обещание, которое теперь значило больше, чем старые дружеские узы. Больше, чем боль. Я положила чупа-чупсы и развернулась на каблуках и пошла в противоположном направлении — к чёрному автомобилю, где меня ждал Нобуо. К своему будущему. К войне, где я выбрала свою сторону. Ту, где не было места для сентиментальностей и Манджиро Сано. Я не оглядывалась. Не могла себе позволить. Каждый шаг вперёд отдавался острой болью в сердце, будто она оставляла там часть самой себя, но я шла. Потому что единственный способ пережить смерть — это идти вперёд, не оглядываясь на призраков. Даже если эти призраки когда-то были твоим домом. Дверь автомобиля закрылась с глухим щелчком, отсекая прошлое. Словно тяжелый занавес упал между мной и миром мертвых. — В больницу, — тихо приказала я, глядя в окно на ускользающие силуэты могил. Нобуо кивнул, и машина тронулась, увозя прочь от призраков — к месту, где мне предстояло стать тем, кто диктует правила в этой войне, а не одной из её безымянных жертв. Я протянула руку, и Нобуо молча вручил мне тонкую папку, подготовленную заранее. В ней лежали новые имена, которые теперь вросли в нашу реальность. Изана Курокава. Какучо Хитто. Оба — с приюта «Молитва». В графе «семья» стоял прочерк. В графе «образование» — хронические прогулы. Но среди вредных привычек не было ничего такого, за что можно было бы всерьёз ругать — ни следов наркотиков, лишь редкие сигареты и эпизоды с алкоголем. Два одиноких щенка, выброшенных жизнью на улицу и нашедших друг в друге опору. «Дружат давно» — сухая строчка отчёта кричала о годах совместного выживания. Я перелистнула страницу. И вот последние строчки досье удивили даже меня, видавшую всякое. Не криминальные сводки, не драки, не грабежи. «Проявляет незаурядные способности к стратегии и тактике. Неформальный лидер среди сверстников. Обладает высоким IQ, подтверждённым школьными тестами до прекращения посещения занятий. Рассматривался программой для одарённых детей из неблагополучных семей, но от участия отказался». Это было... неожиданно. Не тупой громила. Не озлобленный отброс. Потенциальный гений, выбравший путь бандита. Второй мальчик, Какучо, описывался как его прямая противоположность — «чрезвычайно лоялен И.К. Исполнителен. Физически силён и вынослив. Лишён амбиций, действует по указанию». Идеальная связка. Мозг и кулак. И оба — идеальные солдаты для чужой войны. Солдаты, которых кто-то попытался списать со счетов в той заброшке. Уже сидя в машине, я анализировала всё и всех. Каждое слово Нобуо, каждую деталь, каждый намёк. Словно от этого зависела не просто очередная стратегия, а дальнейшая судьба — её собственная и, возможно, тех немногих, кто ещё остался в этом аду жив. Мысли сходились и расходились, как нити на гигантском токийском ткацком станке, и я пыталась увидеть узор, который они сплетали. Узор был ясен. «Вальхалла» выжигала всех, кто мог представлять угрозу. Баджи — физическая угроза. Эмма — угроза моральная, совесть «Токийской Свастики». А эти мальчишки... Изана... они были стратегической угрозой. Машина остановилась у больницы. Я отложила папку. — Они не просто пешки, — сказала я вслух, глядя на освещённые окна больницы. — Их убирали как фигуры, которые могут стать ферзями. Нобуо молча кивнул, его взгляд говорил: «Что прикажешь делать?». Я открыла дверь. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. — Значит, и мы будем просчитывать. Если они боятся умных противников, — я ступила на асфальт и расправила плечи, — значит, мы найдём их и сделаем своими. Война выигрывается не только силой, Нобуо. Она выигрывается умами. И я пошла в больницу, оставив его в машине. Теперь у меня была не только боль. Теперь у меня был план.