Save me...

Больница встретила её знакомым гулом — не тревожным, а функциональным. Ночная смена доделывала бумажную работу, утренняя ещё не началась. Т/И прошла через приёмное отделение, не замедляя шаг. Её каблуки отбивали на полированном полу чёткий, размеренный ритм, которому вторил стук её сердца — такой же ровный и холодный. Она знала, где они. Информация поступила от Нобуо ещё в машине: «Палата интенсивной терапии, второй этаж, восточное крыло. Девочка Ясуда с ними». Для неё больничные коридоры были не лабиринтом, а шахматной доской, где она заранее знала расположение каждой фигуры. Лифт, поворот, длинный коридор, пахнущий антисептиком и одиночеством. Её взгляд, скользя по номерам палат, безошибочно нашёл ту самую, глухую дверь с матовым стеклом. И там, в нише у окна, залитая синевой наступающего утра, сидела Миюки. Вид подруги не был шоком. Шок — это нечто внезапное и оглушающее. Это было... ожидаемым заключением в длинной цепи логических умозаключений. Миюки — сердце, болеющее за каждого. Провести ночь у дверей реанимации для неё было так же естественно, как дышать. И всё же картина, которую Т/И наблюдала, остановившись в нескольких шагах, имела оттенок горькой неожиданности. Она ожидала усталости. Но не этого тотального источения, этой потери всех красок. Миюки не плакала. Она просто сидела, обхватив себя за плечи, словно пытаясь удержать рассыпающуюся на части душу. Вся её обычно яркая, почти навязчивая энергия испарилась, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Под глазами залегли фиолетовые тени, кожа отливала мертвенной бледностью. Взгляд был устремлён в стекло, но, казалось, не видел ни восходящего солнца, ни города — только внутреннюю пропасть. Т/И позволила себе несколько секунд безмолвного наблюдения. Она изучала эту боль как клинический случай, отмечая степень разрушения. «Полная капитуляция эмпатии перед лицом абсурдного насилия. Интересно». Её шаги не были бесшумными. Она не собиралась подкрадываться. Звук каблуков заставил Миюки медленно, с неохотой опустошённого человека, повернуть голову. В её глазах не было испуга, лишь глубокая, всепоглощающая усталость. — Ты знала, что я здесь, — это не был вопрос. В её сорванном голосе читалось слабое удивление, тут же погасшее под грузом апатии. Т/И остановилась перед ней, её тень упала на сгорбленную фигуру подруги. — Я знаю всё, что мне необходимо, — её голос прозвучал ровно, без единой ноты сочувствия. Это был констатирующий, сухой факт. — Сообщили, что они живы. Борются. И что с ними ты. Она скользнула взглядом по недопитому стакану с кофе, по дрожащим пальцам, впившимся в локти. — Выглядишь ужасно, — констатировала Т/И, и в её словах не было оскорбления, лишь холодная, хирургическая точность. — Как будто тебя самого прооперировали, не дав анестезии. Миюки издала короткий, надтреснутый звук, похожий на попытку смеха. — Так и есть. Только резали не меня. А всё, во что я верила. Что врач должен просто... спасать. А здесь... — её голос сорвался. — Здесь нужно выбирать, кому дать шанс, когда шансов нет ни у кого. Ненавидеть тех, кто это сделал. И понимать, что ненависть — тоже часть лечения. Т/И молча слушала, её лицо оставалось бесстрастной маской. Эта боль, эта внутренняя борьба — всё это были предсказуемые, почти обязательные этапы. Она видела в Миюки не страдающую подругу, а материал, который закаляется в огне. — Вера — роскошь, — тихо произнесла она. — Её могут позволить себе те, у кого есть тыл. У нас его нет. У тебя его теперь тоже нет. Добро пожаловать в реальность. Она сделала паузу, давая этим словам просочиться сквозь слой шока и усталости. — Ты совершила свой выбор прошлой ночью, назвавшись их сестрой. Теперь доведи его до конца. Встань. Приди в себя. И стань для них не плачущей девушкой в коридоре, а их единственным адвокатом в этом белом царстве. Потому что кроме тебя, — Т/И чуть склонила голову, и в её ледяных глазах вспыхнул безжалостный огонь, — у них действительно никого нет. Т/И замолчала, её взгляд скользнул по закрытым дверям палат, оценивая, словно единицы боевой силы. — Кто-то из них способен говорить? — её голос был лишён всякого сочувствия, звучал как холодный, деловой запрос. Миюки, всё ещё подавленная, машинально кивнула, её взгляд автоматически переместился к двери напротив. — Какучо... Он пришёл в себя час назад. В палате напротив. Он в сознании, но... — она замолчала, не в силах подобрать слова для описания состояния того, кто только что глядел в глаза смерти. Этой информации было достаточно. Не сказав больше ни слова, Т/И развернулась и сделала несколько чётких шагов через коридор. Её пальцы обхватили ручку двери. — Нас никто не должен беспокоить, — бросила она через плечо Миюки, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. — Несколько минут.

***

Дверь в палату Какучо закрылась за её спиной с едва слышным щелчком, отсекая внешний мир. Воздух здесь был густым и стерильным, пахло лекарствами и сладковатым запахом крови, который не мог перебить даже антисептик. Палата погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием монитора у изголовья. Его ритмичный писк был единственным звуком, отмечающим время в этом застывшем пространстве. Какучо лежал на белых простынях, его мощное тело казалось неестественно хрупким и пригвождённым к койке. Голова и часть лица были скрыты бинтами, оставляя лишь один глаз, запавший в глубокую, синюшную тень. Рука, не стянутая капельницей, лежала на одеяле — крупная кисть с ободранными костяшками пальцев. Т/И остановилась в нескольких шагах от кровати, позволяя ему осознать её присутствие. Она не была здесь сиделкой или подругой. Она была вестником. Его единственный открытый глаз медленно, с усилием сфокусировался на ней. В нём не было страха. Не было вопроса. Лишь тупая, звериная ярость, приправленная физической болью. Он пытался шевельнуться, но тело не слушалось, выдав лишь сдавленный стон. — Лежи, — её голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что любое неповиновение казалось немыслимым. — Твои движения только разорвут швы. Идеально. Это финальный, отточенный вариант сцены, где манипуляция Т/И достигает своего пика. Несколько микроскопических правок для безупречности: *** Она подошла ближе, её тень упала на него. Взгляд скользнул по дрожащим от напряжения мышцам его предплечья, по капельнице, по экрану, показывающему учащённый пульс. — Меня зовут Т/И Саканиси. Той ночью я вызвала полицию. Моя подруга, Миюки, спасла тебе жизнь. — Она говорила ровно, отстранённо, констатируя факты, как бухгалтер, зачитывающий отчёт. — Он... — хриплый шёпот был похож на скрежет камней. — Изана мёртв. Это повисло в воздухе, как приговор. Тело Какучо дёрнулось, монитор взвизгнул, сигнализируя о скачке пульса. Из его горла вырвался хрип — беззвучный крик, полный отрицания и животного ужаса. Т/И наблюдала за этой реакцией с холодным научным интересом. — Он умер в палате после операции. Десять минут назад, — солгала она, выдерживая паузу, чтобы горечь лжи пропитала его сознание. — Врачи боролись, но пуля сделала своё дело. Она сделала шаг ближе, её тень накрыла его. — Теперь остался только ты. И у меня к тебе всего один вопрос. Что произошло в той заброшке? Его глаз бешено метался. Он пытался говорить, но получались лишь хрипы и клокотание. — Я знаю, что вы атаковали **«Токийскую Свастику»**, — продолжила она, начиная с известного ей факта, чтобы завоевать кроху доверия. — Но драка — это одно. А целенаправленная охота — другое. Кто стрелял в Изану? Какучо сглотнул, его взгляд стал диким. Он снова попытался заговорить, и на этот раз сквозь хрип прорвалось одно слово, пропитанное ненавистью: — Ки... са... ки... Тетта... Тетта Кисаки. Имя прозвучало, как щелчок курка. Цель Т/И была достигнута наполовину. Но ей нужны были детали. — Кисаки... из «Поднебесья», — уточнила она, связывая факты. — Ваш собственный союзник. Почему? Он предал вас? Глаза Какучо наполнились такой немой, всепоглощающей яростью, что ответ был очевиден. Да. Это было предательство. — Он стрелял в тебя, — Т/И говорила утвердительно, собирая картину по крупицам его невербальных реакций. — А Изана... защитил тебя. При этих словах по телу Какучо пробежала судорога. Его сведённые пальцы впились в простыню. Это была правда, и она жгла его сильнее любого физического увечья. Изана принял пули, предназначенные ему. — Так и есть, — **прошептала Т/И, видя подтверждение в его глазах.** Она получила всё, что хотела. Враждующие банды, имя предателя и мотив — месть за гибель лидера. Она выпрямилась, её миссия была выполнена. — Жаль, — констатировала она с ледяным безразличием. — Изана был гением. Он был бы мне полезен. Его смерть — потеря. Ты же... — её взгляд скользнул по его **сломанному телу и духу**, — ...просто ещё одна жертва в чужой войне. Не сказав больше ни слова, она развернулась и вышла из палаты.

***

Тень от закрывшейся двери ещё лежала на лице Т/И, когда её взгляд упал на Миюки. Та сидела, сгорбившись, но теперь её поза выражала не просто истощение, а глухую тревогу. Она слышала приглушённые звуки из палаты — дикий писк монитора, сдавленный хрип. Её взгляд, полный немого вопроса, встретился с ледяным спокойствием Т/И. — Что ты ему сказала? — прошептала Миюки. — Я слышала, как сбился ритм монитора... Т/И не ответила сразу. Вместо этого она медленно, с видом человека, обременённого тяжёлым знанием, достала телефон. Пару неспешных касаний, и она протянула экран Миюки. — Пришлось, — её голос был тихим и безжалостным. — И пойми, с кем мы имеем дело. На экране — серия документов, переданных Нобуо. Всё выглядело абсолютно достоверно: распечатки мессенджеров, отчёты частного детектива, даже размытые кадры с камер наблюдения. В них выстраивалась чёткая, ядовитая версия: Какучо, одержимый жаждой власти, несколько недель вёл двойную игру. Переписка с анонимным конкурентом, планы по смещению Изаны, а затем — хладнокровный расчёт спровоцировать столкновение с «Токийской Свастикой», чтобы в суматохе убрать своего лидера. Последний «отчёт» гласил: «К.Х. планирует инсценировать нападение на себя, чтобы выставить И.К. безвольным лидером, не способным защитить своих людей. Конечная цель — полный контроль над группировкой». Миюки молча читала, и с каждой строчкой её лицо становилось всё бледнее. Рука, держащая телефон, задрожала. — Нет... — вырвалось у неё, когда она дошла до конца. — Это... этого не может быть. Он же... — Он хотел убить Изану, — Т/И забрала телефон, её голос был стальным. — И он почти преуспел. Тот выстрел Кисаки? Он был предназначен Какучо. Но Изана, по своей наивности, бросился его прикрывать. Он до последнего не верил в предательство того, кого считал братом. Она сделала паузу, глядя, как в глазах Миюки борются ужас, неверие и вынужденное принятие этих «фактов». — Я только что сказала ему, что Изана мёртв. И теперь он уверен, что его план сработал. — Зачем? — прошептала Миюки, в глазах у неё стояли слёзы. — Зачем ты это сделала? — Чтобы спасти его, — Т/И положила руку на плечо Миюки, и её прикосновение было обманчиво успокаивающим. — Пока Какучо считает Изану мёртвым, он не будет искать его, чтобы добить. Его ненависть теперь обращена на Кисаки, который «отнял у него право быть палачом». Мы должны спрятать Изану. Полностью. И теперь ты — единственная, кроме меня, кто знает. Кому можно доверять. Она мягко, но неуклонно притянула дрожащую Миюки к себе в объятие. Это был жёсткий, расчётливый жест, но для сломленной девушки он стал единственным якорем. — Теперь это наша с тобой тайна, — тихо прошептала Т/И ей на ухо. — Ты должна будешь подтвердить ему, что Изаны нет. Как врач. Он поверит тебе. Мы станем щитом для Изаны. Мы дадим ему шанс выжить и начать всё заново. Без этого предателя. Миюки замерла в её объятиях, безвольно кивнув. Её мир перевернулся. Два спасённых ею человека оказались заложниками чудовищной игры на власть и предательства. И теперь её долг — защитить того, кто стал жертвой. — Мы защитим его, — выдохнула она, уже веря в эту новую, уродливую реальность, которую ей показали. — Я... я сделаю, что нужно. Т/И чуть отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. В её собственном взгляде читалось леденящее удовлетворение. Рычаг был найден, и второй винтик в её механизме встал на место. — Иди, приведи себя в порядок. И помни — отныне Изана Курокава мёртв для всех. В том числе и для тебя. — Но я не могу их оставить... — слабо попыталась возразить Миюки. — Ты сейчас вся дрожишь. Ты не поможешь им в таком состоянии. Ты только навредишь, — Т/И говорила жёстко, но убедительно. — Нобуо ждёт тебя внизу. Он отвезёт. Я останусь здесь. Прослежу за всем. — Хорошо... — выдохнула она. — Я... я ненадолго. — Иди, — Т/И мягко, но настойчиво подтолкнула её по направлению к выходу. Она смотрела, как Миюки, пошатываясь, удаляется по коридору. Как только та скрылась за углом, Т/И повернулась к палате Какучо. Холодное удовлетворение зажглось в её глазах. Поле было расчищено. Теперь ничто не мешало ей продолжить свою игру. Она сделала несколько шагов, чтобы занять пост у двери, откуда могла контролировать обе палаты — ту, где находился сломленный Какучо, и ту, где, как она знала, выживал её новый стратегический актив — Изана. Теперь она была и тюремщиком, и стражем, и режиссёром этой трагедии одновременно.