Save me...

Они вышли из комнаты, и этот короткий путь по коридору казался самым долгим в её жизни. В гостиной царила тишина, нарушаемая лишь мерным щелчком затвора. На подоконнике, как хищная птица на насесте, сидела Хоши, фотографируя сгущающиеся сумерки. На диване, тесно прижавшись друг к другу, сидели Миюки и Норика. Салли уже стояла у стены, её лицо было невозмутимым каменным барельефом. Она остановилась в центре комнаты, чувствуя вес их взглядов. — Всем внимание, — её голос разрезал тишину, холодный и отполированный, как лезвие. — У меня есть новость, которая касается всех. С сегодняшнего дня вы должны забыть моё прежнее имя. Теперь меня зовут Нагаи Сакура. Миюки резко вдохнула. Норика замерла, её глаза стали круглыми. Щелчки фотоаппарата прекратились. Хоши медленно опустила камеру. — Мой отец, — продолжила она, выдерживая паузу, чтобы слова легли, как камни, — баллотируется на пост президента. Это делает меня мишенью. Поэтому я покидаю этот дом. Сегодня же. — Куда? — выдохнула Норика, и в её голосе прозвучал детский испуг. — Это неважно. Важно то, что план с отъездом в США в силе. Миюки, — она посмотрела на самую собранную из них, — мы с тобой через три недели встретимся. И полетим на частном самолёте в США. — Ты… точно всё в порядке? — спросила Хоши, и её пальцы побелели, сжимая корпус камеры. В этом вопросе был страх не за неё, а за всех них. За их хрупкий, налаженный мир. — Всё под контролем, — солгала она ровным тоном. — Это техническая необходимость. Потом она сделала самое тяжёлое. — В ближайшее время в новостях появится информация. О том, что я умру. Но не волнуйтесь со мной всё будет хорошо, а когда приземлюсь в США созвонимся. Так же завтра похороны Курокавы Изаны. Он поедет с нами Миюки. Всё спонтанно... но лучше так. Хоши медленно подняла взгляд от камеры. Её пальцы всё так же мертвенно сжимали чёрный корпус, но голос, когда она заговорила, был удивительно тихим и чётким. — Похороны… во сколько? — спросила она, и в её вопросе не было любопытства, а лишь профессиональная, почти мрачная точность свидетеля, готовящегося зафиксировать событие. — И… Какучё будет присутствовать? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Миюки слегка нахмурилась, Норика затаила дыхание. Салли, стоявшая у стены, не изменила позы, но её взгляд стал пристальнее. Т/И кивнула, одобряя этот холодный, аналитический подход. Это было знаком того, что Хоши уже начала перестраиваться. — В десять утра. И да, Какучё будет там, — её голос оставался ровным, но в нём появились стальные нотки. — Он должен увидеть гроб. Должен поверить. Это ключевой момент. И он не единственный. Она позволила себе небольшую, безжизненную паузу, чтобы следующая информация усвоилась. — Небиологическая мать Изаны уже получила заказное письмо с уведомлением о «гибели» и деталях церемонии. Со всеми необходимыми печатями и выражениями соболезнований от несуществующего благотворительного фонда. Она приедет. И будет возможно плакать у свежего камня. В комнате стало так тихо, что слышалось жужжание лампы. Они понимали масштаб. Это был не просто побег. Это была тщательно поставленная пьеса с живыми актёрами, где они сами становились и зрителями, и соучастниками. Норика прижала кулак к дрожащим губам, стараясь сдержать подступающие рыдания. Внезапно, тон героини изменился. Стальная бронь в её голосе дала едва заметную трещину, сквозь которую пробилась тихая, но твёрдая теплота. — Это всё — временно, — сказала она, и её взгляд обвёл каждую из них. — Мы не прощаемся навсегда. Это — тактическое разделение. Пока не уляжется пыль. Она сделала шаг вперёд, к Норике, и опустила руку ей на плечо. Девушка вздрогнула от прикосновения. — Не плачь, — прозвучало тише, почти по-сестрински. — Слёзы оставьте на завтра, для посторонних глаз. А между нами… между нами они не нужны. Мы остаёмся на связи. У вас будут безопасные каналы, одноразовые номера. Вы будете знать, что со мной всё в порядке. И я буду знать, что с вами. Её рука легла на голову Хоши, замершей с камерой. — Ты будешь присылать мне снимки. Нового дома. Неба над ним. Чтобы я знала, что вы в безопасности. Потом она посмотрела на Миюки, и между ними пробежало мгновенное, полное понимания молчание. — Три недели. Частный аэродром. Ты знаешь координаты. Всё идёт по плану. И, наконец, её взгляд встретился с взглядом Салли. В нём не было слов, только глубокая, бездонная благодарность за ту тихую поддержку, что та оказала ей раньше. — Держитесь вместе, — сказала она уже всем, убирая руку. — Вы — моя семья. И я не теряю свою семью. Я её… временно эвакуирую. Понятно? Щелчок затвора фотоаппарата Хоши раздался снова, но на этот раз звук был не резким, а каким-то приглушённым, словно она фотографировала не уходящий свет за окном, а этот самый момент — момент, когда страх перед разлукой начал медленно отступать перед суровой, но твёрдой уверенностью в будущем. Норика вытерла глаза тыльной стороной ладони и кивнула. Миюки ответила коротким, деловым «ясно». Салли слегка склонила голову в знак согласия. Разделение всё ещё было болью. Похороны завтра — всё ещё спектаклем. Но теперь в комнате, кроме тяжести предстоящей лжи, висело и что-то ещё — тонкая, как паутина, но прочная нить обещания. Обещания, что это не конец.