Save me...

***Нобуо***

Ледяная морось секла лицо, превращая кладбище Мусаши в размытую акварель серых тонов. Было 25 февраля. Самое мерзкое время года, когда зима уже устала, но уходить не собирается, вцепляясь в город ледяными когтями. Какучё стоял у свежего холма. Он не шевелился. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с грязью, но он, кажется, даже не моргал. Он просто смотрел на доску с именем «Изана Курокава». Я стоял чуть поодаль, под чёрным зонтом. Достал телефон. Т/И ждала подтверждения. Я включил запись. На экране — одинокая, сутулая фигура под дождём. Дрожащие плечи. Рука, судорожно сжавшаяся в кулак. — Прощай... — одними губами, без звука. Я нажал «Стоп». Тридцать секунд идеальной, кинематографичной скорби. Отправил видео Т/И. Спрятал телефон и уже сделал шаг к Какучё, чтобы увести его в тепло, когда карман завибрировал. Всего два слова. Без приветствий. Сухой, хирургический приказ: «Сломай его». Я замер, глядя на эти буквы. Снежинка упала на стекло и тут же растаяла. Ей было мало его слёз. Ей было мало того, что он стоял на коленях в грязи. Ей нужно было уничтожение. Полное обнуление личности. Уголок моих губ дёрнулся вверх. Я не смог сдержать улыбки — широкой, полной извращённого восхищения. — Кого я только воспитал... — прошептал я в холодный воздух, чувствуя гордость. — Идеального зверя. Он поднялся. Его ноги были ватными, но взгляд стал сухим. — Мы закончили, — сказал он, садясь в лимузин. Машина тронулась. Какучё смотрел, как кладбище исчезает в зеркале заднего вида. Он думал, что король мёртв, а тень уходит в реальность одна. Он думал, что всё закончилось. Наивный. Т/И, моя маленькая госпожа, ты становишься пугающе гениальной. Ты не просишь убить. Ты просишь уничтожить личность, чтобы мы могли собрать её заново. В зеркале заднего вида я видел Какучё. Он сидел в своём чёрном кашемировом пальто, подняв воротник, и смотрел в пустоту. Он думал, что похороны закончились. Что он выдержал. — Нобуо-сан? — голос Миюки дрогнул, когда я свернул к порту.— Мы едем не в больницу? Я встретился с ней взглядом в зеркале. В моих глазах плескалась безграничная, теплая печаль и мудрость. — Я знаю, — мягко ответил я. — Т/И просила сделать остановку у моря. — У моря? — удивилась Норика, глядя на ледяную кашу за окном.— В такой шторм? — Именно поэтому, — я говорил тихо, доверительно. — Она сказала: «Горе нельзя запирать в тепле машины. Его нужно отдать ветру. Пусть он оставит всё старое там, у воды, чтобы войти в самолёт будущего чистым». Она хочет дать ему... новое начало. Девочки переглянулись с благоговением. Мы приехали на пирс. Здесь был ад. Свинцовые волны с грохотом разбивались о бетон, ветер выл в кранах. — Останьтесь здесь, — попросил я девочек. — Это личный момент. Ему нужно побыть одному. Я вышел и открыл дверь Какучё. Холод тут же ворвался в салон. — Идём, — сказал я. Он вышел, кутаясь в пальто. Его лицо было серым, как этот бетон. Мы отошли к самому краю. Брызги ледяной воды летели нам в лицо. Я встал так, чтобы закрыть его от машины. Теперь я был не водителем. Я был голосом в его голове. — Холодно? —спросил я, перекрикивая ветер. Он не ответил. Я наклонился к его уху.— Т/И просила привезти тебя сюда не для того, чтобы ты мёрз, — произнёс я. — А для того, чтобы ты перестал лгать самому себе. Какучё дёрнулся. — О чём ты? — прохрипел он. — Ты стоишь в этом пальто, держишь лицо, делаешь вид, что ты сильный, — я говорил жестко, но с интонацией наставника, вскрывающего гнойник. — Но Т/И видит тебя насквозь. Она сказала: «Он всё ещё держится за мертвеца. Он всё ещё слуга без господина». Это была та самая точка невозврата. Я видел, как его пальцы впились в бетонное ограждение. — Посмотри на этот шторм, Хитто! — рявкнул я, перекрикивая гул ветра. — Вот что у тебя внутри! Хаос! Пустота! А ты пытаешься застегнуть это на пуговицы, спрятать за дорогим кашемиром! — Заткнись... — прошипел он, но в голосе не было силы. — Изаны нет! — я ударил в самое больное, не давая ему передышки. — Короля нет! И того Какучё, который был его щитом, тоже нет! Ты труп, который забыл упасть! Ты стоишь здесь, в тепле, пока он гниет в холодной земле! Он дернулся, глядя на меня безумными глазами. В них был ужас осознания. — Ты хочешь быть ближе к нему? — я схватил лацкан его пальто и резко дернул. — Тогда почувствуй это! Снимай! — Что?.. — Снимай пальто! — заорал я прямо ему в лицо. — Сними с себя всё старое. Почувствуй этот холод кожей. Если ты хочешь жить, ты должен убить в себе слабака прямо сейчас. Его руки задрожали. Рефлекс подчинения силе, вбитый годами, сработал быстрее разума. Дрожащими, немеющими пальцами он рванул пуговицы. Ткань поддалась. Он сбросил тяжелое, промокшее пальто прямо в грязную лужу. Он остался в одном костюме. Ледяной февральский ветер с мокрым снегом ударил в его тело, пробивая тонкую ткань рубашки насквозь, словно тысячи игл. Его скрутило мгновенно. — Агх... — вырвался из него сиплый звук. Это была не просто дрожь. Это была агония тела, лишённого защиты, наложенная на агонию умирающей души. — Ты никто! — продолжал я давить, нависая над ним. — Ты тень без хозяина! Зачем ты дышишь, Хитто? Этот воздух ледяной, он режет лёгкие! Зачем твое сердце бьется, если Изаны нет?! И тут это случилось. То самое тихое разрушение, которого ждала Т/И. Он попытался ответить, попытался вдохнуть, чтобы возразить — и не смог. Спазм сдавил горло. Какучё пошатнулся и рухнул коленями на обледенелый бетон. Из машины это выглядело как молитва, как высшая степень скорби. На самом деле он умирал. Он схватился руками за горло, раздирая воротник рубашки, царапая кожу до крови. Рот открывался в страшной, немой гримасе, хватая ледяной ветер, но воздух не шел внутрь. Удушье. Он не кричал. У него не было сил кричать. Он задыхался от собственной пустоты. Его лицо посинело, глаза выкатились, глядя в свинцовое небо. Он бил кулаком по бетону — раз, другой, третий — разбивая костяшки в мясо, но даже не чувствовал боли. Физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, что схлопнулся у него в груди. Я достал телефон, прикрывая его полой своего пальто от дождя. Нажал запись. На экране он корчился на бетоне, беззвучно разевая рот, словно рыба, выброшенная на лед. Он ломался. Тихо. Страшно. Окончательно. Я снимал это с холодным спокойствием патологоанатома. Тридцать секунд агонии человека, который забыл, как дышать без приказа. Когда он, наконец, обессилел, и его тело обмякло, уткнувшись лбом в мокрый бетон, я выключил камеру. Отправил файл Т/И. И тут же удалил. Какучё лежал неподвижно. Мокрый, грязный, сломленный до основания. Старый Какучё Хитто умер на этом пирсе. Я подождал минуту, давая холоду пропитать каждую его клетку. Затем наклонился, поднял из лужи его грязное пальто. Встряхнул его. — Вставай, — сказал я. На этот раз мой голос не был ни жестким, ни приторным. Он был деловым. Голос новой реальности. Какучё с трудом поднял голову. Его глаза были пустыми. Абсолютно чистыми. Как выжженное поле после пожара. Он сделал судорожный, сиплый вдох. Воздух со свистом вошел в легкие. — Я... — прохрипел он, и голос его сорвался. — Тот, кто упал здесь — остался в прошлом, — сказал я, протягивая ему руку. — Оставь его в этой луже. Т/И ждёт не хотела бы тебя видеть мёртвым. Она ждёт того, кто готов начать с чистого листа. Ведь она об этом тебе говорила уже. Он смотрел на мою ладонь секунду. Потом на свинцовое море. Он сделал выбор. Ледяной, разбитой рукой он схватился за мою. Я рывком поднял его на ноги и накинул ему на плечи мокрое, тяжелое пальто. — Идем. Мы пошли к машине. Я поддерживал его под локоть, и теперь это не было игрой. Я вел солдата, который пережил контузию. Я распахнул дверь лимузина. Тепло салона ударило в лицо. — Девочки! — крикнул я, натягивая маску взволнованного друга. — Скорее, пледы! Море забрало его боль, но он продрог до костей! Миюки и Салли бросились к нему, укутывая, протягивая термос. Какучё позволил им это, глядя сквозь них. Я сел за руль, чувствуя, как адреналин медленно отступает. Взглянул в зеркало. Какучё сидел неподвижно, его била крупная дрожь, но взгляд был устремлен вперед. — В больницу, — сказал я, заводя мотор. — Теперь он готов лечиться по-настоящему. Я сделал всё. Он будет теперь точно жить. Не потому, что хочет этого. Не ради надежды или солнца, о котором щебечут девочки. Он будет жить по инерции, как механизм, который завели до отказа. Я выжег из него всё человеческое, всё слабое, всё то, что могло заставить его опустить руки и сдаться. Теперь внутри него — вакуум. Идеальная, звенящая тишина. Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Миюки заботливо вытирала грязь с его лица, Салли держала его ледяную ладонь в своих тёплых руках. Они видели в нём трагического героя, пережившего катарсис. Я же видел чистый лист. Глину, из которой Т/И вылепит всё, что ей угодно. Дворники ритмично смахивали с лобового стекла мокрый снег, словно стирая следы того преступления, что мы только что совершили над его душой. «Ты страшная женщина, Т/И,» — подумал я, чувствуя, как губы снова трогает едва заметная усмешка. — «Ты не спасаешь людей. Ты убиваешь их прежние "я", чтобы создать солдат для своей империи. И самое жуткое — у тебя это получается лучше, чем у любого бога». Лимузин мягко покачивался на дороге, увозя нас прочь от серого, ревущего моря. Мы ехали в больницу, чтобы лечить его тело. Но его душу мы оставили там, на пирсе, размазанной по грязному бетону. Операция прошла успешно. Пациент мёртв. Да здравствует пациент.