Save me...

***Миюки***

Я тихо прикрыла дверь палаты, оставив Какучё отдыхать. Моё лицо всё ещё горело после того неловкого момента и его обещания жить. Я прижалась спиной к прохладной стене коридора, пытаясь успокоить сердцебиение. «Он будет жить. Мы справились», — пронеслось в голове. Но тишина больничного коридора была обманчивой. Едва я сделала пару шагов в сторону сестринского поста, чтобы заполнить карту, как услышала голоса. Это были не обычные приглушённые разговоры врачей или жалобы пациентов. Это была ленивая, тягучая наглость, от которой по коже пробежал мороз. — Ну же, милочка, не будь такой врединой. Мы просто хотим поздороваться. — Молодые люди, я же сказала, приёмные часы окончены! И посторонним вход в реанимационный блок запрещён! — голос дежурной медсестры дрожал, срываясь на визг. — А мы не посторонние. Мы, можно сказать, коллеги по несчастью. Да, Риндо? Я замерла за углом. В памяти вспыхнула картинка. Не живая встреча, нет. Старая статья в интернете, которую я нашла, когда отец просил начать изучать реальный мир, где была кровь... Я думала он не коснётся меня, но сейчас... Зернистое фото, заголовок: «Битва за Роппонги: Братья-подростки отправлены в исправительное учреждение за особую жестокость». Я выглянула ещё раз чтобы убедиться. У стойки регистрации стояли двое. И они выглядели точь-в-точь как те монстры из статьи, только старше, лощёнее и опаснее. Ран Хайтани. Он стоял, небрежно облокотившись о стойку локтями, словно это была барная стойка в VIP-клубе. Его длинные волосы были заплетены в косы, дорогое брендовое пальто сидело идеально. Он улыбался той самой ленивой, снисходительной улыбкой человека, которому никогда не говорили «нет». Рядом с ним, засунув руки в карманы брюк, стоял Риндо. Очки в голубой оправе, мелированные волосы, выражение лица капризного ребёнка, которому не дали игрушку. Он нервно постукивал носком ботинка по чистому кафелю, оставляя грязный след. — Слышь, — Риндо наклонился к медсестре, которая вжалась в кресло. — Хватит ломаться. Мы знаем, что Хитто здесь. Просто скажи номер палаты, и мы исчезнем. — Я... я не могу... — Врёшь, — скучающим тоном протянул Ран, барабаня пальцами по столу. — Мы знаем, что он выжил. И знаем, что его привезли сюда. Не заставляй нас искать самим. Мы ведь можем начать открывать все двери подряд. А это будет... громко. У меня пересохло в горле. Они знали. Но откуда? Если они найдут Какучё сейчас... Если увидят его сломленным... Я вспомнила статью. «...наносили удары по суставам... жертва скончалась...». Мне было страшно. До дрожи в коленях страшно. Но за дверью пятой палаты лежал пациент, который только что пообещал мне жить. Я поправила халат, сделала глубокий вдох, натягивая маску строгого врача, и вышла из укрытия. — Что здесь происходит? — мой голос прозвучал твёрдо, эхом отражаясь от стен. Братья синхронно повернули головы. Ран скользнул по мне взглядом — оценивающим, липким, но абсолютно равнодушным. — О, — он выпрямился, и его косички качнулись. — Наконец-то кто-то, кто выглядит компетентным. Ты врач? — Я дежурный ординатор, — солгала я, подходя к стойке и вставая между ними и медсестрой. — И вы нарушаете режим отделения. Я вызову охрану, если вы сейчас же не уйдёте. Риндо фыркнул, поправив очки. — Охрану? Не смеши. Мы только вышли из места похуже, чем твоя больничка. Нас охраной не напугаешь. Ран же лишь усмехнулся, сделав шаг ко мне. Он нарушил моё личное пространство, нависая сверху. От него пахло дорогим парфюмом и опасностью. — Не кипятись, док, — его голос стал тише, вкрадчивее. — Мы не хотим проблем. Мы ищем друга. Какучё Хитто. Слышала о таком? Герой «Поднебесья», все дела. Я сжала кулаки, чтобы они не видели дрожи. — У нас нет пациента с таким именем, — отчеканила я, глядя ему прямо в его фиолетовые, насмешливые глаза. — А даже если бы и был... К пациентам в тяжёлом состоянии пускают только родственников. Вы родственники? — Мы? — Ран рассмеялся, запрокинув голову. Звук был бархатным, но жутким. — Боже упаси. Родственники... Мы, скажем так, из одного песочницы. Той, где дети убивают друг друга. Он говорил это с такой лёгкостью, словно обсуждал погоду. Избалованные принцы криминального мира. Риндо шагнул вперёд, теряя терпение. — Ран, она тянет время. Пошли просто проверим палаты. Он попытался обойти меня. Я сделала шаг в сторону, преграждая ему путь. Я чувствовала себя самоубийцей. — Только через мой труп, — процедила я. — Или через полицию. Кнопка тревоги уже нажата. Патруль будет здесь через три минуты. Вы хотите вернуться в спецшколу для несовершеннолетних? Я читала о ваших "подвигах". Думаю, судья не обрадуется рецидиву в больнице. Упоминание спецшколы заставило их замереть. Это была их болевая точка. Они только освободились, и возвращаться туда явно не входило в их планы. Ран перестал улыбаться. Его взгляд стал холодным и пустым, как у акулы. — Острая на язык, — лениво бросил он. — Риндо, стой. Младший брат остановился, злобно глядя на меня исподлобья. — Она врёт, Ран. — Может быть, — согласился старший. Он снова посмотрел на меня, и я почувствовала себя бабочкой под булавкой. — Ты смелая, док. Или глупая. Какучё жив, мы это знаем. Передай ему, когда он очнётся... — Ран сделал паузу, его губы снова растянулись в той самой высокомерной ухмылке. — ...что Хайтани заходили проверить, не сдох ли он. Было бы скучно потерять такого бойца. Он развернулся на каблуках, полы его пальто взметнулись. — Пошли, Риндо. Здесь скучно. И пахнет спиртом. — Тц, — цокнул языком Риндо, бросив на меня последний, раздраженный взгляд. — Повезло тебе, что мы сегодня добрые. Они направились к выходу, вальяжно, не торопясь, засунув руки в карманы. Словно это они позволили мне жить, а не я их прогнала. Когда двери лифта закрылись за ними, мои ноги подкосились. Я осела на стул рядом с медсестрой. — Вы... вы знали, кто это? — прошептала она. — Читала в газетах, — выдохнула я, чувствуя, как рубашка прилипла к спине от холодного пота. — Это Хайтани. Самые отмороженные братья Токио. Я посмотрела на закрытую дверь палаты №5. — Напишите в карте Какучё «Строгий режим». Никаких посетителей. И скажите охране на входе... если увидят парней с косичками — стрелять без предупреждения. Я попыталась улыбнуться, чтобы успокоить её, но губы дрожали. Т/И была права. Этот мир — минное поле. И мы только что наступили на одну из мин, которая чудом не взорвалась. Я медленно, дрожащим выдохом выпустила воздух из лёгких, прикрыв глаза. Сердце всё ещё билось о рёбра, как птица в клетке, но в голове, словно заевшая пластинка, прокручивался этот короткий, жуткий диалог. «Мы, скажем так, из одной песочницы. Той, где дети убивают друг друга». Их голоса — ленивые, пропитанные скукой и абсолютной уверенностью в собственной безнаказанности — эхом отдавались в сознании. Они говорили о Какучё не как о человеке, а как о сломанной игрушке, которую интересно проверить на прочность. «Хайтани заходили проверить, не сдох ли он». Это не было беспокойством друзей. Это был интерес стервятников. Я посмотрела на свои руки — они мелко дрожали. Если бы они вошли... Если бы увидели его сейчас — бледного, под капельницами, с уничтоженной душой после «терапии» Нобуо... Что бы они сделали? Добили бы его морально? Посмеялись бы над «Героем Поднебесья», который плачет во сне? Или попытались бы втянуть обратно в этот ад, из которогомы пытаемся его вытащить? Он только что пообещал мне жить. Но разве это жизнь, когда за дверью стоят такие, как они? Страх за него — острый, холодный — сжал желудок. Я поняла, что одной таблички «Карантин» мало. Мне придётся сидеть под его дверью, как цепной пёс. Я никому его не отдам. Ни смерти, ни Хайтани. — Извините... — тихий, неуверенный голос вырвал меня из липкой паутины мыслей. Я вздрогнула и резко открыла глаза, возвращаясь в реальность больничного коридора. Передо мной стояла та самая медсестра. Она всё ещё прижимала папку к груди, её лицо было бледным, но в глазах светилась искренняя, почти щенячья благодарность. — Спасибо вам большое, — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Я... я правда не знала, что делать. У этого, высокого, с косичками... у него был такой взгляд... Если бы не вы, я бы, наверное, просто убежала или пустила их. Вы нас спасли. Она смотрела на меня как на героя, не зная, что «герой» сейчас едва держится на ногах от ужаса, а её медицинский халат — всего лишь маскарадный костюм. — Не стоит, — я попыталась улыбнуться, но уголки губ лишь слабо дёрнулись. — Это моя работа — защищать покой пациентов. Просто... — я сглотнула, стараясь вернуть голосу твёрдость. — Пожалуйста, будьте внимательны. Если они вернутся или появится кто-то похожий — сразу звоните в охрану. И мне. — Конечно! Обязательно! — она закивала так энергично, что чепчик съехал набок. — Я теперь глаз не спущу с коридора. Я кивнула ей и медленно поднялась со стула. Ноги всё ещё были ватными, но мне нужно было вернуться в палату. Мне нужно было убедиться, что за этой дверью всё ещё тихо, и что мир, полный монстров вроде братьев Хайтани, не смог просочиться внутрь. Я вышла из больницы на ватных ногах. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но он не мог остудить тот жар напряжения, что всё ещё пульсировал под кожей. Черный лимузин стоял у бордюра, как огромный спящий зверь. Двигатель тихо урчал, выпуская облачка пара в морозную темноту. Я открыла заднюю дверь и буквально упала на кожаное сиденье. В салоне было пусто. Хоши и Норику Нобуо-сан уже, видимо, отвез домой, пока я дежурила у кровати Какучё. Я осталась одна с водителем. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом в зеркале заднего вида. Нобуо-сан смотрел на меня внимательно, спокойно, с той своей неизменной полуулыбкой доброго дядюшки. Но теперь, после сцены на пирсе и встречи с Хайтани, эта улыбка казалась мне маской. — Нобуо-сан, — мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить чётко. — У нас проблемы. Он не шелохнулся. Просто чуть наклонил голову, приглашая продолжать. — Сюда приходили братья Хайтани, — выпалила я. — Они знают, что Какучё жив. Они пытались прорваться в реанимацию. Я их остановила, соврала про полицию, но... они сказали, что просто так не отстанут. Я сжала руки в замок, чувствуя, как снова накатывает страх. — Вам нужно передать это Т/И. Срочно. Она должна знать, что секретность нарушена. Если они вернутся... Какучё сейчас не в том состоянии, чтобы защищаться. Я замолчала, ожидая, что он схватится за телефон, начнёт звонить, нервничать. Но Нобуо-сан лишь медленно моргнул. Его спокойствие пугало. Он перевёл взгляд с зеркала на дорогу, потом снова на меня. В его глазах плясали странные огоньки — отражение уличных фонарей или что-то другое? — Т/И? — переспросил он мягко, словно пробуя имя на вкус. Он повернулся ко мне в пол-оборота, перекинув руку через спинку сиденья. Его лицо было в тени, но улыбка стала шире. — Миюки-чан, ты должна запомнить одну важную вещь, — его голос был тихим, вкрадчивым. — Девушки по имени Т/И больше не существует. Она осталась там, в прошлом, вместе с «Поднебесьем» и старыми долгами. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Её зовут Сакура. Нагаи Сакура. Привыкай к этому имени. Забудь старое. Если ты хочешь быть частью её мира, ты должна научиться стирать прошлое так же чисто, как это делает она. Я опешила. — Сакура... — повторила я механически. — Хорошо. Передайте... Сакуре-сан. Нобуо удовлетворенно кивнул. — Я передам. Хотя... — он усмехнулся, глядя на освещенные окна больницы. — Она предвидела, что стервятники слетятся быстро. Он нажал кнопку на панели, и двери заблокировались с глухим щелчком. — Не волнуйся насчет Хайтани, Миюки-чан. Ты отлично справилась. Защитила пациента, проявила характер. Сакура это оценит. Он плавно тронул машину с места, увозя меня прочь от этого места. — А насчет безопасности... — он кивнул на боковое зеркало. Я посмотрела туда. У въезда на территорию больницы, в тени деревьев, стоял неприметный черный внедорожник. Окна тонированы наглухо. Внутри не горел свет, но от машины исходила аура тяжелой, профессиональной угрозы. — С этой минуты вокруг корпуса выставлен патруль 24/7, — спокойно произнес Нобуо, выруливая на шоссе. — Это люди, с которыми даже Хайтани предпочтут не связываться. К палате №5 даже муха не подлетит без нашего разрешения. Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать, сменяясь глубокой, свинцовой усталостью. — Спасибо, Нобуо-сан, — прошептала я. — Отдыхай, — отозвался он. — Завтра будет новый день. И новая жизнь. В салоне повисла тишина. Я смотрела на удаляющиеся огни больницы и думала о том, что Т/И... то есть, Сакура... превратила нас всех в фигуры на своей шахматной доске. И эта партия только началась. — Где ты...? — прошептала я одними губами, глядя в затылок водителю, желая объяснений, но не смея задать их вслух. Мой взгляд скользил по идеальному профилю Нобуо в зеркале, по кожаной обивка салона, по тонированным стёклам, отделяющим нас от реальности. Кто она? Кто такая эта «Сакура Нагаи»? Я ведь думала, что знаю её. Я знала её историю — ту, официальную, печальную версию. Девочка из приюта. Трагедия с семьёй, сгоревшей заживо. Одиночество. Мы все жалели её, мы все тянулись к ней, чтобы согреть. Но разве сироты из приютов ездят на бронированных лимузинах? Разве у них есть водители, которые одним взглядом могут заморозить кровь? Разве они могут щёлчком пальцев выставить вооружённую охрану вокруг реанимации и менять имена, как перчатки? Всё это время я думала, что мы — подруги, помогающие ей выжить в жестоком мире. А сейчас... сейчас мне казалось, что я попала в кино. В сложный, дорогой триллер, где сценарий написан кем-то гениальным и пугающим. Похороны Изаны. «Лечение» морем для Какучё. Моя битва с Хайтани. Смена имени. Всё это были сцены. А мы — я, Хоши, Норика, Салли, и даже Какучё — были просто актёрами, которым раздали роли, не показав финал. Я перевела взгляд на Нобуо. А он? Кто он на самом деле? Простой водитель? Нет. Простые водители не говорят о смерти с такой лёгкой улыбкой. Они не знают, кто такие братья Хайтани, и не рассуждают о «стервятниках» с ленивым спокойствием хищника. Он — не слуга. Он — цербер. И он охраняет врата в тот мир, куда Сакура нас всех уводит. Внезапно меня пробила дрожь. Не от холода, а от осознания масштаба. Я всегда считала Т/и жертвой обстоятельств. Но жертвы не меняют имена. Жертвы не переписывают судьбы людей. Это делают только игроки. — Сакура... — беззвучно повторила я новое имя. Оно звучало красиво. И остро, как лезвие катаны. Я поняла, что настоящая история только начинается. И пути назад — в ту простую жизнь, где мы были просто школьницами — у меня больше нет. Я сама вызвалась быть врачом для её солдата. Теперь я в игре. Я закрыла глаза, откидываясь на спинку сиденья. Лимузин нёс меня в темноту, и единственное, что я знала наверняка — завтрашний день будет ещё страшнее. И я ждала его с замиранием сердца.