Save me...

***Хоши***

Мир за окном превратился в размытое серое пятно. Дождь стекал по стеклу, искажая огни Токио, превращая их в длинные, плачущие полосы. Я прижалась лбом к холодному окну лимузина, стараясь стать невидимой. ​Тяжесть камеры на шее была невыносимой. Обычно этот вес успокаивал меня, давал ощущение защиты — я всегда могла спрятаться за видоискателем. Но сегодня я не сделала ни одного снимка. Как можно снимать пустоту? ​Я скосила глаза на угол салона. Какучё. Он сидел неподвижно, укутанный в плед. Если бы я сейчас подняла камеру, я бы построила кадр на контрасте: роскошная кожа сиденья и его мёртвое, серое лицо. Человек, из которого вынули душу. Я физически ощущала его боль, она висела в воздухе, как густой туман, и от этого мне становилось трудно дышать. ​— Девочки, — голос Нобуо прозвучал мягко, но я вздрогнула. — Я провожу его до приемного покоя. ​Я закивала. Да, пожалуйста. Увезите эту боль. Я просто хочу домой. Я хочу спрятаться под одеяло и представить, что сегодняшнего утра не было. Что мы не стояли у мокрой ямы. Что Т/И не ушла. ​Вдруг рядом со мной зашевелилась Миюки. Я чувствовала, как она напряжена — как натянутая струна виолончели. ​— Нет, — сказала она. ​Я посмотрела на неё с ужасом. Миюки, что ты делаешь? Зачем ты выходишь? Там холодно. Там смерть. Останься с нами, здесь безопасно. — Ты очень добра, Миюки-чан. Т/И гордилась бы твоим решением. Хорошо. Я позвоню на пост, предупрежу и тебя будет ждать машина тут сколько понадобиться. – Нобуо, сказал словно чувствовал всё. Словно он был готов быть всегда рядом, лишь бы нам угодить. ​Но она вышла. Я видела через стекло, как её маленькая фигурка удаляется вместе с ссутулившимся Какучё. Она шла уверенно, но мне казалось, что я вижу, как наша семья начинает рассыпаться. Сначала Т/И. Теперь Миюки. Кто следующий? ​Когда машина тронулась, я закрыла глаза. Темнота была лучше. ​Дом встретил нас тишиной. Раньше эта тишина была уютной, наполненной нашим присутствием. Теперь это была тишина заброшенного музея. ​Я прошла в гостиную и просто... закончилась. ​Силы покинули меня мгновенно. Ноги подогнулись, и я опустилась на ковёр. Он был мягким, знакомым. Я обхватила колени руками и начала раскачиваться. Слёзы потекли сами собой. Не бурный поток, а тихий, бесконечный ручей. ​Я видела, как Норика мечется по комнате. Она была похожа на раненую птицу, которая бьётся в клетке. Она хватала вещи, швыряла их в сумку, что-то говорила. Её голос резал мне уши, но я понимала её. Ей страшно. Ей так же страшно, как и мне, просто она кричит, а я молчу. ​— Хоши, хватит уже сырость разводить! — её крик долетел до меня словно сквозь вату. — Вставай! ​Я хотела встать. Правда хотела. Но тело не слушалось. Я чувствовала, что если сейчас встану и возьму сумку, то признаю: этого дома больше нет. Нашей жизни больше нет. ​— Я не могу... — всхлипнула я, и мой голос звучал жалко. — Я не хочу уезжать. Если мы уедем, это значит... это значит, что всё правда закончилось. ​— Замолчи! — закричала Норика. ​Она подбежала и схватила меня за плечи. Её пальцы больно впились в кожу. Я увидела её глаза — огромные, полные паники и злых слёз. ​— Ничего не закончилось! Мы просто переждём! Мы вернёмся! Всё будет как раньше! ​Я смотрела на неё и хотела верить. Но я фотограф. Я знаю, что нельзя войти в один и тот же кадр дважды. Свет меняется. Люди меняются. «Как раньше» уже не будет. ​И тут в этот хаос ворвался голос Салли. ​— Не нужно такси. ​Она стояла у окна. Спокойная. Собранная. Как всегда. Пока мы с Норикой сходили с ума, Салли что-то делала. Она всегда что-то знает. Она подозвала Норику к окну. Я видела, как плечи Норики опустились, как из неё ушло напряжение. ​— Лимузин... — выдохнула Норика. —Значит, что если она далеко, она всё равно нас защитит. —Сказала Салли совсем спокойно. ​Я не понимала. Какой лимузин? Зачем? Салли подошла ко мне и присела на корточки. Её лицо было так близко. Она не злилась, как Норика. Она смотрела на меня так, как смотрят на ребёнка, который разбил коленку. ​— Хоши, — сказала она тихо. — Нобуо ждёт. Нам не нужно спешить. Вставай. Всё будет хорошо. ​— Салли... — я вцепилась взглядом в её очки, ища там правду. — Мы ведь вернёмся? ​— Вернёмся, — твёрдо сказала она. ​И я поверила. Не потому что это логично. А потому что это сказала Салли. Она никогда не бросает слов на ветер. ​Я встала. Ноги дрожали. Я начала собирать вещи. Моя любимая толстовка. Зарядка. Фотоальбом, который я так и не закончила. Каждая вещь, которую я клала в сумку, отзывалась болью в сердце. Я упаковывала воспоминания. ​Когда мы вышли на крыльцо, я увидела его. Огромный, чёрный, блестящий зверь, занявший всю нашу улицу. Лимузин. Нобуо стоял рядом, улыбаясь своей грустной улыбкой. ​В этот момент я поняла, почему Норика успокоилась. Это была не просто машина. Это было послание. Т/И (или Сакура, как она теперь себя называет) не бросила нас на произвол судьбы. Она не выкинула нас на улицу с чемоданами. Она прислала за нами карету. Даже уходя, она заботилась о том, чтобы нам было мягко падать. ​Не спешите, леди, — мягко сказал он, забирая у Норики тяжелую сумку. — У нас вся ночь впереди. Места хватит всем. ​Я села на заднее сиденье. Кожа была прохладной и пахла богатством. Я сразу забилась в угол, к окну. Мне нужно было спрятаться. Норика села рядом. Она уже не кричала. Она гладила обивку сиденья, и в её глазах я видела странный блеск — смесь страха и гордости. ​Машина тронулась. Я прижалась носом к стеклу, оставляя на нём пятно от дыхания. Дом поплыл назад. Тёмные окна. Пустое крыльцо. Место, где я была счастлива. ​Я не выдержала и подняла камеру. Руки дрожали, но я должна была это сделать. Щелчок. Последний кадр. Размытый, тёмный, несовершенный. Дом исчез в повороте. ​— Видишь? — шепнула Норика, толкнув меня локтем. — Всё будет нормально. Она вернётся за нами. ​— Да, — прошептала я. ​Я закрыла объектив крышкой. Темнота. Мы ехали в неизвестность, но мы ехали в ней вместе (почти). И где-то там, в этой темноте, нас всё ещё держала невидимая рука той, кого мы сегодня похоронили. ​Может быть, это ещё не конец плёнки. Может быть, это просто смена экспозиции. Мир за тонированным стеклом перестал быть размытой полосой и начал распадаться на знакомые кадры, от чего моё сердце болезненно сжалось. Лимузин плыл слишком мягко, скрадывая скорость, но я чувствовала, как мы приближаемся. ​Вот старая пекарня с вывеской, где перегорела буква «К». Вот фонарь, который всегда мигает жёлтым, отбрасывая дрожащие тени на асфальт. Вот знакомый забор, увитый плющом, теперь чёрным от дождя. ​Каждый этот вид был как удар молоточком. Я узнавала свой район, свою улицу, но смотрела на них словно через толстое стекло аквариума. Я была здесь, но я всё ещё была там — в том холодном, пугающем сне, где мы стояли у могилы, а Т/И говорила странные, страшные вещи про новое имя и отъезд. ​Машина замедлила ход, почти незаметно, как огромный зверь, крадущийся в ночи. ​— Ну вот... — выдохнула я, и этот шёпот повис в тишине салона. — Моя остановка. ​Мне физически не хотелось двигаться. Хотелось остаться в этом кожаном коконе, спрятаться за спинами девочек, лишь бы не выходить одной в этот огромный мир, который вдруг стал таким опасным и непонятным. ​Я медленно повернула голову. Норика вдруг порывисто придвинулась ко мне. Её объятия были крепкими, даже отчаянными — она цеплялась за меня, как утопающий. Я уткнулась носом в её плечо, вдыхая запах её резких духов, смешанный с сыростью улицы. ​— Пиши в чат, — зашептала она мне прямо в ухо, быстро, сбивчиво. — Как только войдёшь, сразу пиши. Не смей пропадать, слышишь? Мы всё ещё команда. Ничего не меняется. ​— Слышу, — я шмыгнула носом, чувствуя, как снова наворачиваются слёзы. — Обещаю. ​Я отстранилась и посмотрела на Салли. Она сидела напротив, прямая и спокойная, как всегда. Салли не любила лишних прикосновений, я знала это. Но сегодня она сама протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были тёплыми и сухими, и это тепло немного уняло дрожь в моих руках. ​— Отдыхай, Хоши, — сказала она своим ровным голосом, который действовал на меня лучше любого успокоительного. — Прояви плёнку. Сохрани эти кадры наших вечеров. Скоро увидимся. ​— Ты обещаешь? — я заглянула в её очки, ища там подтверждение. Мне нужно было знать, что мы не исчезнем друг для друга, как Т/И исчезла для всего мира. ​— Обещаю. ​Дверь открылась беззвучно, впуская внутрь прохладный, влажный воздух ночи. Уличный шум ворвался в нашу капсулу тишины. Нобуо уже стоял снаружи, держа дверь. ​Я выбиралась из машины медленно, чувствуя себя космонавтом, ступающим на чужую планету, хотя это был тротуар перед моим родным домом. Ноги казались ватными и непослушными. ​Нобуо достал мои сумки из багажника. Они выглядели раздутыми и тяжёлыми, полными вещей из того дома, куда мы, возможно, больше не вернёмся. Он нёс их с такой лёгкостью, будто они были набиты пухом. Он донёс их прямо до крыльца, аккуратно поставив под козырёк, чтобы не намокли. ​— Берегите себя, Накадзима-сан, — он коротко, вежливо поклонился мне. Его улыбка в свете уличного фонаря была мягкой, доброй. Он совсем не был похож на злодея из фильмов, но от одного его вида мне становилось грустно. Он был напоминанием о том, что случилось. — Доброй ночи. ​Я кивнула ему, не в силах сказать ни слова из-за комка в горле. Я обернулась на лимузин. Тёмное, непроницаемое стекло скрывало девочек, но я знала, что они смотрят. Я подняла руку и помахала в черную пустоту окна, надеясь, что они это видят. ​Потом я глубоко вдохнула и нажала на звонок. ​Звук показался мне оглушительным. Секунды ожидания тянулись, как часы. Я стояла, дрожа от холода и нервного перенапряжения, и смотрела на знакомую дверь. Мне казалось, что на мне написано всё, что я видела сегодня. Что родители посмотрят на меня и ужаснутся. ​Дверь распахнулась, и меня накрыло волной света и тепла. На пороге стояла мама. В своём старом домашнем фартуке, с немного растрёпанными волосами, такая уютная, такая обычная. А за её спиной, в глубине прихожей, маячил папа с газетой в руках. ​— Хоши! — мама всплеснула руками, и её лицо озарилось такой искренней, простой радостью. — Вернулась! А мы уж думали, ты совсем поздно будешь! ​Они не знали. Они ничего не знали. Ни про кладбище, ни про страшные тайны, ни про то, почему я приехала на такой машине. Для них я просто вернулась от подруг. И это незнание было спасением. ​— Мама... — выдохнула я, и силы окончательно покинули меня. ​Я шагнула через порог и буквально упала в её тёплые, мягкие объятия. В доме пахло жареным рисом, стиральным порошком и старым деревом. Этот запах — запах детства и безопасности — ударил в нос, вышибая из лёгких остатки страха. ​Дверь за моей спиной закрылась с мягким щелчком, отсекая шум улицы и всё то пугающее, непонятное, что происходило снаружи. ​— Ну чего ты, маленькая, чего ты? — папа подошёл, шурша газетой, и неуклюже, но ласково погладил меня по голове. — Устала? Замёрзла? Ты ледяная совсем. ​— Замёрзла, — прошептала я, пряча лицо у мамы на плече. — Очень замёрзла. ​Через десять минут я уже сидела на кухне. Знакомая жёлтая скатерть, тиканье часов на стене, шум закипающего чайника. Мои пальцы, всё ещё немного дрожащие, обхватывали большую керамическую кружку с дымящимся зелёным чаем. Пар поднимался вверх, оседая влагой на ресницах. ​Мама суетилась рядом, пододвигая ко мне тарелку с имбирным печеньем. — Пей, пей, горячий. Согреешься. ​Я сделала маленький глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но это была приятная, живая боль. Тепло медленно разливалось по груди, прогоняя ледяной ком, застрявший там с самого утра. ​Я смотрела на родителей. Они улыбались, спрашивали о чём-то простом — не было ли пробок, как дела у девочек. Их голоса звучали мягко, укачивающе. Здесь не было тайн. Здесь не нужно было менять имена. Здесь всё было понятно. ​Я поставила чашку на стол и впервые за день смогла сделать полный вдох. Камера лежала рядом на стуле, закрытая крышкой. Я была здесь. Стены были прочными. Свет был тёплым. ​Я достала телефон из кармана. Экран светился в полумраке кухни. Я набрала сообщение в наш чат, стараясь, чтобы пальцы не дрожали: «Я дома. Всё хорошо. Я вас люблю». ​Отправила. Посмотрела на галочку доставки. И снова взяла чашку обеими руками, чувствуя, как спокойствие, медленное и тягучее, наконец-то начинает заполнять пустоту внутри. Я была дома.