Save me...

***Нобуо***

Тяжёлая дверь лимузина наконец-то захлопнулась, отсекая меня от этой жалкой, дрожащей девчонки. Я плавно нажал на газ, уводя машину от тротуара, но чувство облегчения так и не наступило. Наоборот. Внутри салона всё ещё стоял её запах. Это была не просто дешёвая американская корица её парфюма. Меня физически мутило. Казалось, что её присутствие въелось в дорогую кожу сидений, осело на приборной панели. Я чувствовал себя так, словно меня заперли в одной клетке с грызуном, который только что обмочился от ужаса. Она была такой предсказуемой. Такой ничтожной. Как можно быть такой слабой и при этом думать, что ты имеешь право на какую-то роль в мире? Мои пальцы до хруста сжали оплётку руля. Дышать в этой герметичной банке стало невыносимо. Я резко выкрутил руль вправо. Лимузин вильнул, грубо подрезав какую-то малолитражку, и с глухим шипением шин остановился на обочине эстакады. — Блять, — выплюнул я сквозь стиснутые зубы. Я со всей силы ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Пластик жалобно скрипнул. Я вдавил кнопку стеклоподъёмника, опуская окно до самого конца. В салон ворвался рёв проезжающих мимо машин. Я жадно вдохнул этот сырой, грязный воздух, выветривая из легких приторную корицу и чужую трусость. Холод ударил по лицу. И этот резкий, влажный холод вдруг сработал как спусковой крючок. Стены лимузина исчезли. Шум эстакады растворился, уступая место другому звуку — гулкому эху шагов по обшарпанному линолеуму.

***

Ему было девять, когда Рио забрал его. Мальчик стоял в серой шеренге таких же оборванных детей и смотрел не в пол, а прямо. В его глазах не было мольбы. Только холодный, звериный расчёт: оценить, кто перед ним, и понять, чего ждать — удара или подачки. За четыре года в детском доме на окраине он усвоил одно: с тобой будут делать то, что ты позволишь. Не позволишь — будешь бить первым. Тогда, может быть, выживешь. Рио прошёл вдоль строя. Директриса что-то щебетала про успеваемость и поведение. Рио не слушал. Он остановился напротив мальчика. Взгляд в взгляд. Секунда. Две. Мальчик не отвёл глаз. — Имя, — произнёс Рио. Не спросил. Приказал. — Хираи, — ответил мальчик. — Без имени. Просто Хираи. Так в документах. Рио кивнул. И улыбнулся — той самой улыбкой, которую мальчик позже научится ненавидеть больше всего на свете. Оценивающей. Как смотрят на заготовку, из которой может выйти толк. — Я забираю этого. Мальчик шагнул вперёд с прямой спиной. В его голове билась одна мысль: «Я вырвался». Он думал, что его заметили за силу. За то, что он не такой, как остальные. Что его оценили по достоинству. Это была его последняя самостоятельная мысль за ближайшие девять лет. _________ Первые недели в особняке были обманчиво спокойными. Чистая комната, нормальная еда, одежда, которая не пахла чужим телом. Никаких побоев. Никаких криков. Мальчик ждал подвоха — и не находил. Он начал отъедаться, перестал просыпаться от каждого шороха, и где-то на третьем месяце впервые за долгое время заснул, не прижавшись спиной к стене. Тогда Рио нанёс удар. Он перестал его замечать. Сначала просто реже смотрел. Потом перестал обращаться напрямую. Потом вообще перестал подтверждать его присутствие. Мальчик мог стоять в дверях кабинета, и Рио смотрел сквозь него, как сквозь пустое место. Обслуга, глядя на хозяина, тоже начала отводить глаза. Через пару недель мальчика никто не замечал. Ему клали еду, ему застилали постель, ему открывали двери — и делали это так, будто его не существует. Ни крика. Ни упрёка. Просто тишина. Изо дня в день. Это работало безотказно. В детском доме мальчик боролся за место, за еду, за то, чтобы его боялись или хотя бы замечали. Здесь его лишили даже этого. Он стал никем. Пустым местом в коридоре. Призраком. Через три недели он начал заговаривать сам. Сначала — к прислуге. Потом — к Рио. Спрашивал что-то, пытался привлечь внимание, стоял в дверях, ожидая хоть какого-то отклика. В ответ — ничего. Он не существовал. На тридцать второй день он сломался. Рио проходил мимо, и мальчик, сжав кулаки до белых костяшек, выпалил: — Как вы хотите меня называть? Рио остановился. Медленно обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Меня будешь называть «господин», — произнёс он. — А тебя... я назову Нобуо. Тот, кто служит. Фамилию оставим. Хираи. Мальчик кивнул. Он не понял главного: он сам попросил имя. Он сам признал, что ему нужно разрешение, чтобы существовать. Он сам отдал последнее, что у него было — право называться так, как он хочет. Следом пришли учителя. Но теперь их было два потока. Утром — математика, литература, история, английский, немецкий. Лучшие педагоги, программа для одарённых старшеклассников. Девятилетнему пацану, который читал по слогам и считал на пальцах, вручили учебники за шестой класс и сказали: «Ты должен». После обеда начиналось второе. В подвал особняка, переоборудованный в тренировочный зал, его отдавали инструкторам по рукопашному бою. Бывшим военным. Мастерам дзюдо и айкидо. Людям, которые не знали слова «поблажка». Его били. Методично. Каждый день. Не чтобы покалечить — чтобы научить. Он вставал, отряхивался и снова вставал в стойку. Его роняли на маты, выкручивали суставы, ставили синяки, которые к утру сменялись новыми. Он учился терпеть боль. Учился не бояться удара. Учился читать противника по движению плеча, по дыханию, по взгляду. А потом его поднимали в учебную комнату, и он садился за алгебру с разбитыми костяшками. И должен был решать. И не имел права ошибаться. Он не справлялся. Срывался, метал учебники в стену, разбил дорогой глобус. Он ждал, что Рио накажет его — ударит, запрет, лишит еды. Тогда бы он понял правила игры. Боль он понимал. Тишину — нет. Рио не наказал его. Он просто вошёл в разгромленную комнату, осмотрел осколки и вышел, не сказав ни слова. На следующий день учителей стало вдвое больше. Тренировки стали жёстче. А Рио за ужином обронил лишь одну фразу — спокойно, почти лениво: — Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть. Мне плевать. Но сила без мозгов — это мясо. Мозги без силы — это жертва. И то, и другое долго не живёт. Ты либо станешь идеальным инструментом, либо вернёшься в детский дом. Прямо сейчас. Решай. Нобуо не вернулся. Он вцепился в учебники — и в тренировки — с той же звериной хваткой, с какой раньше дрался за еду. Годы слились в бесконечный конвейер. Подъём в пять. Три часа академических занятий. Четыре часа боевой подготовки. Снова учёба. Языки. Стратегия. Вечером — отработка «чистого метода» на кейсах, которые Рио подкидывал ему как задачи: допрос, переговоры, анализ слабостей. Отбой, короткий мёртвый сон — и снова по кругу. К двенадцати годам он говорил на трёх языках. Вырубал взрослых мужиков на спаррингах. К четырнадцати — решал задачи университетского уровня и в спаррингах побеждал двоих одновременно. Он больше не дрался с детской яростью. Он дрался с холодным расчётом машины — быстро, точно, без эмоций. К пятнадцати годам он закончил всё. Экстерном сдал полный курс средней школы. Закрыл университетские подготовительные программы. Тренеры признали, что учить его больше нечему — разве что боевой опыт, который приходит только с реальными столкновениями. Академические педагоги развели руками: ученик исчерпал программу. Рио вызвал его в кабинет. Нобуо стоял навытяжку — подтянутый, холодный, с пустыми глазами пятнадцатилетнего старика. Он ждал вердикта. — Ты закончил обучение, — произнёс Рио, не поднимая глаз от бумаг. — Экстерном. Досрочно. Хорошо. Теперь ты готов к следующему этапу. Нобуо молча кивнул. Он знал: следующий этап будет хуже. Он оказался прав. Когда Рио вызвал его в кабинет и положил на стол тонкую папку. — Твоё первое настоящее задание. Семья. Бывшие партнёры. У них документы, которые нужно вернуть. Всё должно пройти тихо. Устранение — только в крайнем случае. Ты понял? — Да, господин. Нобуо открыл папку. Пять человек. Мать. Отец. И трое детей. Документы, которые они хранили, были компроматом на одно из подразделений Рио. Их нужно было забрать. Тихо. Без следов. Устранение — крайняя мера. Он вышел из кабинета с прямой спиной и пустыми глазами. Инструмент не предвкушает. Инструмент выполняет. Дом стоял на окраине, в тупике старой улицы. Его окружал высокий бетонный забор — не декоративная изгородь, а настоящая стена, глухая, без единой щели. Соседей словно не существовало. Ближайший дом темнел дальше по улице, за пустырём. Что происходит внутри этого двора — не видел и не слышал никто. Нобуо четыре дня лежал на крыше заброшенного склада в паре сотен метров и смотрел в бинокль. Он выучил их распорядок до минуты. И на пятый день он вошёл. Перемахнул забор бесшумно, приземлился на корточки в высокой траве у стены. Дом спал. Только одно окно на первом этаже ещё горело — кабинет. Нобуо знал расположение комнат. Знал, что чёрный ход не заперт изнутри — он видел, как мать выходит через него курить по ночам, когда думала, что никто не видит. Он вошёл через этот чёрный ход. Дверь подалась мягко, без скрипа — петли были смазаны, он это проверил заранее, забравшись во двор прошлой ночью и обработав их. Коридор первого этажа тонул в темноте. Пахло деревом, старыми книгами и чем-то цветочным — наверное, духами матери. Нобуо двигался вдоль стены, ступая по краю половиц, где дерево не скрипело. Он знал, какие половицы скрипят — он четыре дня представлял этот маршрут, пока лежал на крыше склада. Кабинет был в конце коридора. Дверь приоткрыта. Полоска жёлтого света падала на пол. Нобуо замер в тени и заглянул внутрь. Отец сидел за столом, спиной к двери. Перед ним лежали бумаги — какие-то счета, контракты, Нобуо не всматривался. Рядом стояла полупустая чашка кофе. Мужчина был немолод, с залысинами на затылке. Он не ждал гостей в два часа ночи. Его плечи были расслаблены. Нобуо скользнул внутрь. Три бесшумных шага — и он оказался прямо за спиной отца. Тот не услышал. Не почувствовал. Продолжал перебирать бумаги, что-то бормоча себе под нос. Нобуо ударил один раз — ребром ладони в основание шеи, туда, где позвоночник переходит в череп. На тренировках этот удар называли «выключателем». Если бить точно — человек теряет сознание мгновенно, не успев издать ни звука. Отец обмяк. Голова упала на бумаги, руки соскользнули со стола. Чашка покачнулась, но Нобуо подхватил её раньше, чем она упала. Поставил на стол. Прислушался. Тишина. Он знал, что удар не смертелен. Мужчина был без сознания, но жив. Нобуо ещё не перешёл черту, которую Рио назвал «крайним случаем». План всё ещё работал: забрать документы, уйти, оставить отца с головной болью и провалом в памяти. Он подошёл к сейфу. Тот был встроен в стену за фальшивой панелью книжного шкафа — стандартная модель, не самая дешёвая, но и не особо сложная. Код Нобуо знал. Аналитики Рио вычислили его заранее — дата основания их чёрного дела, перевёрнутая задом наперёд. Он набрал шесть цифр. Сейф открылся с тихим щелчком. Внутри лежала папка — та самая. Он достал её, пролистнул — всё на месте. Сунул за пазуху, под куртку. Закрыл сейф. Теперь оставалось только уйти. И тут раздался скрип. Не половица. Ступенька. На лестнице. Нобуо замер. Медленно повернул голову. В коридоре горел свет из кабинета, и в этом свете он увидел тень — женскую фигуру, застывшую на четвёртой ступеньке лестницы. Мать. В лёгком халате, с растрёпанными волосами. Она спускалась вниз, видимо, шла за водой или проверяла, почему в кабинете до сих пор горит свет. Её лицо было сонным, но когда она увидела фигуру в чёрном, выходящую из кабинета мужа, сон слетел мгновенно. Рот открылся. Глаза расширились. Она закричала. Крик был высоким, пронзительным, он разорвал тишину дома как лезвие. Но за высоким бетонным забором его никто не услышал. Никто не проснулся. Никто не набрал номер полиции. Нобуо метнулся к ней. Четыре шага. Мать успела развернуться, попыталась бежать вверх по лестнице, но халат запутался в ногах. Он догнал её на шестой ступеньке. Схватил за плечо, развернул к себе. Она замахнулась — рефлекторно, слабо, — но он перехватил её руку и зажал ей рот ладонью. Крик оборвался, превратился в глухое мычание. В её глазах плескался животный ужас. Она смотрела на него снизу вверх — он был выше, сильнее, быстрее. Она пыталась вырваться, царапалась, била свободной рукой по его груди, но он не чувствовал ударов. Он уже понял: крайний случай наступил. Она видела его. Она запомнит. Она — свидетель. Он ударил её один раз — туда же, в основание шеи. Но промахнулся на полсантиметра. Рука дрогнула? Или она дёрнулась в последний момент? Удар вышел нечистым. Она не отключилась — захрипела, обмякла, но глаза остались открыты. Он ударил второй раз, точнее. Она затихла. Нобуо опустил её на ступеньки. Выпрямился. И услышал третий звук. Плач. Наверху, на втором этаже, из-за закрытой двери детской доносился тонкий, срывающийся плач. Ребёнок проснулся от крика матери. Нобуо стоял на лестнице и смотрел вверх, туда, где темнел коридор второго этажа. В его голове что-то клацнуло — холодно, как переключение тумблера. Больше никаких колебаний. Никаких полумер. Он перешёл черту. Он поднялся на второй этаж. Детская была в конце коридора. Изнутри доносился плач — уже тише, испуганный, с всхлипами. «Мама... мама...» — звал ребёнок, ещё не понимая, что мама больше не придёт. Нобуо открыл дверь. Внутри горел ночник — маленький, в форме зайца. Света хватало, чтобы разглядеть кроватку у стены и в ней — ребёнка, стоявшего вцепившись ручонками в деревянные прутья. Мокрые щёки. Спутанные волосы. Когда дверь открылась, ребёнок поднял голову и замолчал. Не закричал. Не заплакал сильнее. Просто замолчал и уставился на него огромными, мокрыми глазами. Он не понимал, кто он. Не понимал, где мама. Не понимал, что происходит. Нобуо подошёл к кроватке. Двигался он медленно, автоматически, как машина, выполняющая нежеланную, но необходимую операцию. Его руки не дрожали. Лицо ничего не выражало. Он делал то, что должен был сделать, потому что отступать было некуда. Потому что крик матери разбудил его. Потому что он был свидетелем. Потому что крайний случай уже наступил и обратной дороги не было. Он убил. Быстро. Без лишних движений. Тренировки не подвели — тело знало, как действовать, даже когда сознание застыло в немом ступоре. Ребёнок не успел издать ни звука. Когда всё закончилось, Нобуо стоял над кроваткой и смотрел на ночник в форме зайца. Тот всё ещё горел — маленький, пластиковый, с облупившимся ухом. Он развернулся и вышел из комнаты. Закрыл дверь. Коридор. Лестница. Мать лежала на ступеньках там, где он её оставил. Он перешагнул через неё. Вернулся в кабинет. Отец всё ещё был без сознания, голова на бумагах. Нобуо подошёл к нему и закончил работу — так же быстро, без эмоций. Трое из пяти. Документы у него. Он обошёл весь дом, проверяя остальные комнаты. Ещё две спальни — пусты. Остальных членов не было дома этим вечером. Двое из пяти ушли. Но времени искать их не было. Он запомнил это и спустился на первый этаж. Теперь оставалось замести следы. Он знал, как это делается. На кухне он нашёл газовую плиту, выкрутил конфорки, пустил газ. В кладовке обнаружил канистру с керосином — на всякий случай, такие вещи всегда держат в загородных домах или тех, что стоят на окраинах.. Он разлил керосин по первому этажу — в кухне, в коридоре, в дверях кабинета. Когда концентрация газа стала достаточной, он зажёг спичку. Огонь вспыхнул мгновенно — сначала на кухне, потом побежал по коридору, пожирая керосиновую дорожку. Нобуо вышел через чёрный ход. За его спиной пламя уже лизало потолок гостиной. Он перемахнул через забор и растворился в ночи. Дом горел. За высоким бетонным забором ревел огонь, но снаружи было тихо. Никто не видел. Никто не слышал. Только далёкий вой пожарных сирен — они приедут слишком поздно. Рио ждал его в кабинете. Нобуо стоял навытяжку. Его чёрная одежда пахла дымом, керосином и чем-то ещё — сладковатым, приторным запахом, который он не мог вытравить из ноздрей. Он доложил всё. От начала до конца. Сухо. Без деталей. Но Рио хотел деталей. — Отец, — произнёс Нобуо. — Не спал. В кабинете. Пришлось вырубить. Сначала вырубил, потом устранил. — Мать? — Спустилась. Увидела. Кричала. Устранена на лестнице. — Дети? Пауза. — Младший проснулся от крика. Устранён в кроватке. Рио смотрел на него долго. Очень долго. Его глаза изучали лицо Нобуо, выискивая что-то — трещину, сожаление, слабость. Но Нобуо стоял прямо и смотрел в стену за спиной Рио. Его лицо было каменным. — А ещё двое? — спросил Рио наконец. — Отсутствовали. Комнаты пусты. Вещи на месте. Они не сбежали — их просто не было дома. — Ты поджёг дом. — Да. Газ, керосин. Замедление отсутствовало. Пожарные приехали через двадцать минут. Дом выгорел полностью. Рио откинулся в кресле. Сложил пальцы домиком. Молчание растянулось на целую минуту — мучительную, густую, как смола. — Ты вошёл с заданием «устранение только в крайнем случае», — произнёс он наконец. — Когда всё пошло не по плану, ты не запаниковал. Ты оценил обстановку. Ты понял, что свидетели проснулись и что тихо уйти уже не выйдет. Ты перешёл к устранению — быстро, без истерики, без лишних ударов. Ты проверил весь дом. Ты обнаружил отсутствие двух целей и не стал тратить время на их поиски, потому что время работало против тебя. Ты уничтожил улики огнём. Он замолчал. Нобуо не дышал. — Это хорошая работа, — сказал Рио. — Ты проявил сообразительность. Большинство на твоём месте либо запаниковало бы и провалило всё, либо начало бы метаться по району в поисках тех двоих, и их бы взяли. Ты принял правильные решения в нештатной ситуации. Это то, чему нельзя научить. Это либо есть, либо нет. Он поднялся из-за стола, подошёл к Нобуо и положил руку ему на плечо. Тяжело. Как и в прошлый раз. — Но двое остались, — добавил он. — Мы найдём их позже. А пока — ты справился. Иди. Отдыхай. Нобуо коротко поклонился. Вышел из кабинета. Дошёл до своей комнаты. Закрыл дверь. И только тогда позволил себе выдохнуть. Рио похвалил его. Впервые за шесть лет. Не за скорость, не за точность удара, не за оценки. За сообразительность. За умение думать, когда всё летит к чертям. Нобуо сел на край кровати и посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Но где-то внутри — там, куда он запирал все ненужные чувства, — лежал маленький пластиковый ночник в форме зайца с облупившимся ухом. И он знал, что этот ночник останется с ним навсегда. Он лёг, закрыл глаза и через пять минут уже спал. Без снов. Инструментам не снятся сны. ____________ После первого задания Рио больше не давал ему поблажек. Инструмент прошёл проверку — инструмент шёл в работу. Нобуо было пятнадцать, когда его зачислили в Токийский университет на юридический факультет. Документы подделали безупречно — аналитики Рио умели рисовать биографии не хуже, чем настоящие. Возраст подкорректировали, аттестат собрали из реальных экзаменов, сданных экстерном. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на него дважды — худой, серьёзный парень с пустыми глазами, говоривший на трёх языках и не искавший друзей. Он приходил на пары, садился в дальнем ряду, записывал лекции и уходил, не вступая в разговоры. Однокурсники считали его странным. Профессора — одарённым. Те и другие ошибались. Он был просто инструментом, временно переведённым в режим обучения. Параллельно с парами шли задания Рио. Их стало больше. Если раньше ему давали подготовиться — следить, анализировать, планировать, — то теперь бросали в дело без предупреждения. Сообщение на телефон: адрес, время, цель. И он ехал. После семинара по гражданскому праву — на встречу с должником. После экзамена по международному праву — в офис, где нужно было убедить партнёра не выходить из сделки. Убеждал. Всегда убеждал. Словами, логикой, холодом, который уже не был наигранным. Иногда — руками. Иногда — хуже. Рио называл это «санитарной практикой». Нобуо называл это «работой» — про себя, никогда вслух. Он почти не спал. Университет требовал времени и концентрации. Задания требовали мобильности и нервов. Он разрывался между парами и выездами, между учебниками и досье, между конспектами по римскому праву и инструктажами по устранению. Он похудел, заострился, под глазами залегли тени. Но он справлялся. Всегда справлялся. Потому что не умел иначе. Именно тогда, в этом режиме истощения, пришли сны. Они не пришли сразу. Первые недели после дома на окраине он спал нормально — проваливался в темноту, как в яму, и выныривал из неё за минуту до будильника. Никаких образов. Никаких звуков. Чистый лист. Потом появились помехи. Сначала — просто вспышка. Синее пятно на границе между сном и пробуждением. Он не придал значения. Списал на переутомление. Через месяц вспышки стали повторяться. Каждую ночь. Иногда по две-три за ночь. Синее пятно превратилось в два синих пятна — круглых, симметричных, как два бледных фонаря в темноте. Ещё через пару недель он понял, что это. Глаза. Детские глаза. Голубые, почти прозрачные, с чёрными точками зрачков. Они висели перед ним в темноте — не на лице, не в контексте, просто сами по себе. Два глаза. И они смотрели. Он просыпался в четыре утра, садился на кровати и тупо смотрел в стену. В ушах ещё стоял отзвук детского плача — или ему казалось, что стоял. На самом деле было тихо. Квартира, которую выделил ему Рио, была звуконепроницаемой — хороший район, толстые стены. Тишина была абсолютной. И в этой тишине голубые глаза возвращались к нему снова и снова, как только он закрывал веки. Они не обвиняли. Не плакали. Не кричали. Просто смотрели. С тем же выражением, которое он видел там, в освещённой ночником в форме зайца. Ожидание. Непонимание. Ребёнок ждал, что он поможет, скажет, где мама, включит свет, разбудит от страшного сна. А он не включил. Нобуо не пытался избавиться от снов. Не пил снотворное, не просил у Рио психолога, не медитировал. Он воспринял эти глаза как часть рабочей нагрузки — такую же, как недосып, как усталость, как риск. Ещё один фактор, который нужно перетерпеть. Который делает сталь твёрже. К шестнадцати годам он сдал половину университетской программы экстерном. Профессора качали головами — такого темпа не показывал никто за последние десять лет. Но они не знали, что по ночам он сидит не только над учебниками. Что каждые несколько дней он выезжает на задания Рио. Что каждая такая ночь добавляет ещё одну пару голубых глаз в его коллекцию — и он уже не уверен, снятся ему глаза того самого ребёнка или это уже собирательный образ, составленный из десятка лиц. Впрочем, какая разница? Работа есть работа. Глаза есть глаза. Он перестал обращать на них внимание примерно так же, как перестают замечать шрам — он есть, он никуда не денется, но он не мешает функционировать. К семнадцати годам он получил диплом с отличием. Юридический факультет Токийского университета — лучший в стране. На вручении он стоял с каменным лицом, пока остальные выпускники обнимали родителей и плакали от счастья. Родителей у него не было. Был Рио, который прислал сообщение из трёх слов. [«Поздравляю. Следующий этап».] Следующим этапом был Стэнфорд. MBA, программа для руководителей высшего звена. Заочно — потому что никто не собирался отпускать его в Штаты на два года, когда он был нужен здесь, в Токио, на местах. Нобуо учился ночами: кейсы, финансовый анализ, стратегический менеджмент, международное корпоративное право. Днём он выполнял задания Рио. Ночью сидел над учебниками — и да, иногда поднимал голову и видел своё отражение в тёмном окне. А за отражением, где-то на периферии зрения, плавали два бледных голубых пятна. Он уже не моргал. Привык. Они стали фоном. Как шум кондиционера. Как гул машин за окном. Как дыхание — есть, но не замечаешь. К восемнадцати годам он закончил и это. MBA Стэнфорда — заочно, с отличием. Два элитных диплома. Четыре языка. Три года непрерывной работы без единого провала. Десятки выполненных заданий. Ни одной ошибки. И голубые глаза. Каждую ночь. Уже три года. Без единого исключения. Он больше не задавался вопросом, чьи они. Ребёнок из дома на окраине? Или уже другой? Или это просто его собственная тень, выжженная на сетчатке? Он не знал и не хотел знать. Знание не меняло ровным счётом ничего. ____________ Ему было восемнадцать, когда Рио вызвал его обратно в особняк. Нобуо не был там три года. Особняк не изменился. Изменился он сам. Шагая по знакомым коридорам — бетон, дорогое дерево, приглушённый свет, — он не чувствовал ничего. Ни ностальгии. Ни злобы. Просто стены. Просто помещение, в котором его когда-то сломали и собрали заново. Охрана у входа его не узнала. Пришлось ждать. Новенькие смотрели с подозрением — тощий, бледный, с тёмными кругами под глазами. Не похож на правую руку. Но документы не врали. Его пропустили. Кабинет встретил его неизменным антуражем: тяжёлые шторы, запах дорогой кожи, массивный стол у окна. Но в этот раз всё было иначе. Рио не сидел за столом, разбирая бумаги. Он стоял у окна, спиной к двери, и курил. В пальцах дымилась дорогущая сигарета — Нобуо уловил запах табака, слишком насыщенный для обычных марок. Рио курил редко, только когда принимал серьёзные решения. Или когда был доволен. Сегодня он явно был доволен. — Заходи, мелкий, — произнёс он, не оборачиваясь. Нобуо вошёл и замер в паре метров от стола. Ждал. Рио медленно повернулся. В руке — всё та же сигарета. В глазах — что-то новое. Не оценка. Не холод. Не привычное равнодушие. Интерес. Почти азарт. Он поднял голову, выпустил струйку дыма к потолку и улыбнулся. — Что ж, мелкий, — произнёс он тихо, растягивая слова. — Поздравляю. Ты дошёл до этапа, где поворот уже неизбежен. Я думал, ты подохнешь. Пауза. Он сделал ещё одну затяжку, глядя Нобуо прямо в глаза. — Но ты не подох. Ты стоишь тут. Восемнадцать лет. Два диплома. Послужной список, которому позавидуют люди вдвое старше. Ты прошёл всё, что я для тебя приготовил, включая то, что я не планировал. И знаешь что? Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Подошёл почти вплотную и выдохнул дым — не в лицо, но близко, достаточно, чтобы Нобуо ощутил горечь табака на языке. — С этого момента ты зовёшь меня Рио Саканиси. При публике. В нашем обществе. Ты заслужил это имя. Не фамилию. Фамилия остаётся моей. Но имя... имя ты заработал. Нобуо стоял неподвижно. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Но внутри что-то сместилось. Не радость. Не гордость. Просто щелчок — ещё одна деталь пазла встала на место. Он не стал Рио. Но ему разрешили называть Рио полным именем. Это было больше, чем он ожидал. И меньше, чем он когда-то хотел. — С этого момента, — продолжил Рио, — я поручаю тебе полностью подразделение. Он сделал паузу. Долгую. Многозначительную. — Ты ведь понимаешь, какое. Это был не вопрос. Нобуо понял. «Санитарное» подразделение. То самое, которым занимался Рио лично. Устранения, переговоры, зачистки. Вся грязная работа империи. Вся та часть бизнеса, о которой не пишут в годовых отчётах. Он понял — и принял. Без слов. Просто коротко кивнул. Рио улыбнулся шире. Затушил сигарету в тяжёлой хрустальной пепельнице на краю стола и откинулся назад, опираясь ладонями о столешницу. — Тебе только восемнадцать, а ты уже настолько хорош, — произнёс он задумчиво. — Знаешь, я тут подумал... Он посмотрел куда-то поверх плеча Нобуо, словно разглядывая невидимую картину. — Как насчёт взять вторую игрушку? Нобуо молчал. Рио не уточнил, кого именно. Может, сам ещё не решил. Может, проверял реакцию. Может, просто наслаждался моментом. — Мы едем в приют, — бросил он, отталкиваясь от стола. — Сейчас же. Он прошёл мимо Нобуо к двери, на ходу поправляя запонки. Нобуо развернулся и последовал за ним. У входа в особняк их уже ждала машина. Чёрный седан представительского класса — Toyota Century, модель начала двухтысячных, ручная сборка, двигатель V12, который урчал почти неслышно. На заднем сиденье пахло новой кожей и деревом. Рио сел первым, небрежно закинул ногу на ногу и жестом пригласил Нобуо располагаться рядом. — Поехали, — бросил он водителю. Машина плавно тронулась, выруливая с подъездной дорожки на ночную трассу. За окнами поплыли огни Токио — сначала редкие, потом всё более густые, сливающиеся в сплошное море неона. Рио молчал, глядя в окно. Нобуо молчал тоже. Каждый думал о своём. О приюте. О второй игрушке. О том, что сегодняшняя ночь — ещё один поворот, после которого обратной дороги не будет. Впрочем, Нобуо уже давно не искал обратную дорогу. Он смотрел в тёмное окно и видел там два голубых пятна, которые следовали за ним повсюду. Которые будут следовать и дальше. И плевать, куда едет машина. Плевать, кого Рио решил забрать из приюта. Плевать, сколько ещё детей встанет между ним и этими глазами. Он справится. Всегда справлялся. Чёрный Century бесшумно остановился у высоких кованых ворот. ​Здание приюта было серым, безликим, пропитанным тем же самым запахом казённого отчаяния, из которого Рио когда-то вытащил его самого. Нобуо шёл на полшага позади своего хозяина. В дорогом костюме. Безупречный. Пустой. Идеальный инструмент, готовый оценить «вторую игрушку». ​Директриса распахнула перед ними двери зала. Дети суетились, пытались выделиться, заискивающе заглядывали в глаза высокому, статному Рио. Тот улыбался своей идеальной, фальшивой улыбкой, медленно сканируя товар. ​Нобуо остался стоять у стены. Ему было плевать на этот цирк. Он просто ждал приказа. Его взгляд равнодушно скользил по помещению, пока не зацепился за фигуру в дальнем углу, у окна. ​Там, на подоконнике, отгородившись от всего мира, сидела девочка. Изрезанные руки спрятаны под длинной рубашкой, лоб разбит, неухоженные волосы падают на лицо. ​И вдруг она повернула голову. ​Время в зале остановилось. Звуки исчезли. Голос директрисы, смех детей, дыхание Рио — всё это стёрлось, оставив Нобуо в абсолютном, звенящем вакууме. ​Он смотрел прямо в её глаза. ​Светло-голубые. Прозрачные, ледяные. ________ ВЗЗЗ-ВЗЗЗ. ​Резкая, грубая вибрация ударила по натянутым нервам. ​Звук. Ещё один. Трель мобильного телефона. ​Флешбэк схлопнулся, разорвавшись на тысячу осколков. Стены приюта разлетелись в пыль. Запах хлорки исчез, сменившись душком озона и выхлопных газов. Мне в лицо ударил ледяной сквозняк из приоткрытого окна. ​Я судорожно моргнул, ослеплённый неоновыми огнями Токио. ​Грудь тяжело вздымалась. Мои пальцы до побеления сжимали кожаную оплётку руля лимузина. Я сидел на обочине эстакады. Мне было не восемнадцать. Мне было двадцать. И девочка с голубыми глазами давно выросла. ​Телефон на приборной панели продолжал настойчиво вибрировать, высвечивая на экране номер. ​Я закрыл глаза, делая глубокий, контролируемый вдох. Алгоритмы восстанавливались. Трещина внутри заливалась свежим бетоном, загоняя призраков прошлого обратно во тьму. Механизм перезагружался. ​Я плавно потянулся рукой и снял трубку.