Чертова дюжина

Дубов растянулся на кушетке, нарочито небрежно, демонстрируя голый торс. Его пальцы лениво чертили круги по собственному животу, а взгляд — тягучий, провокационный — не отрывался от Шпунько. — Ну что, доктор, — голос его звучал сладко, — или ты только в фильмах умеешь быть жёстким? Игнат стоял, сжав кулаки. Белый халат, натянутый поверх рубашки, внезапно казался ему дурацким — но Дубов настоятельно сказал: «Настоящий врач должен выглядеть соответствующе!» Сказал он, а потом лёг и разомкнул джинсы, не сводя с Игната насмешливого взгляда. — Ты издеваешься, — Шпунько выдавил сквозь зубы. — Я? — Дубов приподнял бровь, делая глаза круглыми от фальшивой невинности. — Просто у меня сильно болит. Может, ты… потрогаешь? Последнее слово он произнёс нарочито медленно, облизывая губу. Игнат резко шагнул вперёд. В один момент он оказался над Дубовым, впиваясь пальцами в его запястья, прижимая их к кушетке. — Ах вот как, — Дубов хрипло рассмеялся, но смех его дрогнул, когда Шпунько прижался всем весом, перекрывая дыхание. — Эй, полегче… — Заткнись, — Игнат прикусил его ухо, чувствуя, как вздрагивает тело под ним. — Ты же сам этого хотел. Его рука скользнула вниз, грубо расстёгивая джинсы, и Дубов резко выдохнул, когда пальцы впились в его кожу — не спрашивая, не сдерживаясь. — Никогда не думал, что ты… такой нетерпеливый, — прохрипел он, но Игнат уже не слушал. — Я сказал — заткнись. Все-таки я здесь врач. Губы Шпунько обожгли шею, потом ключицу, медленно спускаясь ниже. Дубов выгнулся, когда острые зубы впились в его бок, а пальцы в белых перчатках сжали его бёдра так, что останутся синяки. — Ты… — Дубов попытался подняться, но Игнат резко толкнул его обратно. — Кто здесь доктор? — Он приподнялся, смотря сверху вниз, и в его глазах горело что-то тёмное, голодное. — Ты будешь слушаться. Дубов облизнул губы и услужливо кивнул. Впервые за вечер он не нашёлся, что сказать. Игнат ухмыльнулся. — Вот и хорошо, лапочка. Он не стал торопиться. Каждое прикосновение было медленным, расчётливым — будто наказывал его за все эти годы поддразниваний, за каждый намёк, за каждый взгляд. А Дубов? Дубов просто стонал, вцепившись в простыни, и думал, что, возможно, переоценил свои силы. Но чёрт возьми — оно того стоило.