Отказ двигателей

Тонкая женщина в широком мужском пуховике сидит в темной кухне и судорожно втягивает табачный дым с морозным воздухом из открытого вертикально окна вперемешку. Острые голые колени мерзнут от ночного ноябрьского воздуха. Два часа назад он обхватил тонкую талию, уткнулся ей в затылок лицом и обжег просьбой, перемешанной с выдохом, щекочущим кожу: “Если любишь меня, останься!” И вот она курит в его пуховике, на его кухне его сигареты. В пачке еще три. Пятую вытянула из упаковки за 15 минут до выхода из кабинета, четвертая травит ее сейчас. Через три полных никотиновых паузы нужно будет всплыть и вернуться к основам основ. **** - Поехали?- в тонких пальцах Этери крутит автомобильный брелок. Пока машина греется, самое время заглянуть в тренерскую и забрать оттуда одиноко сидящего хореографа. Никого уже нет на работе: он и она. И Глейхенгауза бы не было, не вели Этери ему дождаться себя и не повтори это после тренировки. Мужчина молча поднимается с дивана, перекидывает сумку через плечо и выходит из комнаты. Молча до входной двери спорткомплекса, молча до автомобиля, молча выехали. - Куда мы едем, Этери?- наконец подает во мраке салона голос молодой человек. - Домой,- спокойно отвечает блондинка, перестраиваясь из одного ряда в другой. - К тебе?- в голосе надежда. - Нет, Даня, к тебе,- почти безразлично. Снова молчание. Так и добрались. Вышли. Подъезд, лифт, входная дверь. В квартире запах запустения и какой-то разрухи, хотя вроде откровенного бардака не видать. Тутберидзе была тут раз пять за все время работы с Даниилом и его мамой. Последний раз на похоронах. На взгляд гостя в жилище ничего не изменилось. Вон, даже тапочки, которые Данина мама носила, стоят под порогом, словно ждут, когда хозяйка вернется и обует их. - У тебя есть большие мусорные пакеты?- интересуется женщина. - Зачем?- удивляется Глейхенгауз. - Есть или нет?- не отвечая на его вопрос, переспрашивает блондинка. - Я не знаю,- обескуражено произносит хозяин дома.- Надо посмотреть. Он молча удаляется в глубь квартиры, а Этери, разувшись, идет на кухню. Одним движением открывает холодильник. Вынимает початые бутылки с вином и водкой. Выставляет на стол. Проходится по шкафам, внимает бутылку коньяка, виски, еще какой-то сладкий дамский ликер. Это все, очевидно, подарки. В итоге ряд бутылок потихоньку полнится. К моменту, когда кухня отревизировать на предмет высокоградусных жидкостей, возвращается Даня с паковкой мешкой для строительного мусора. - Эти подойдут?- уточняет он, удивленно озирая ряды бутылок. - Вполне,- Тутберидзе раскрывает первый мешок на полу и аккуратно опускает в него алкоголь, пока стол не освобождается.- Неси косметику своей мамы и белье. Выкидывай сюда же! Голос у нее такой же, каким она командует спортсменами на катке. Хочется подчиниться сразу, но тут не каток, тут его дом, поэтому мужчина тормозит и уточняет: - Зачем? - Ты собираешься носить женские бюстгальтеры и красить ресницы тушью?- спрашивает Этери. - Нет,- обескураженно слышится в ответ. - Тогда тебе не нужны эти вещи в доме,- замечает женщина.- Неси в мешок! - Но это же… мамино,- на скуле дергается мышца, молодой человек то ли собирается на нее накричать, то ли заплакать. - Мамы больше нет, Даниил Маркович!- от слов идет мороз, как на северном полюсе.- Неси сюда белье и косметику! Молодой человек продолжает молча потерянно стоять посреди кухни, не делая ни одного движения. Этери подходит почти вплотную, притягивает его к себе, гладит по затылку и бормочет совсем мягко, как в разговоре с расстроенным ребенком: - Данечка, милый, маму надо отпустить. Надо учиться жить самому. Одному. Надо, Данечка, надо. Размыкает объятия и, развернув к дверям, нежно подталкивает на выход из кухни: - Давай. Неси. Пока он приносит вещи, выбрасывает их, наполняя мусорный пакет, Этери, придерживая края мешка, негромко и монотонно рассказывает: - Когда мамы не стало, мы с Дишей продолжили жить вдвоем, в той же квартире. Каждый день приходили и видели, что вокруг мама. И было все больнее и больнее. Мы вместе только и могли, что плакать. А потом Ди сказала: “Мам, давай ремонт сделаем”. Нас это вылечило. Это стал наш дом больше, чем мамин. Вещи хранят призрак прошлого счастья. Женщина затягивает завязки и скрепляет их плотным узлом. - А теперь пошли разбирать шкаф с остальной одеждой,- командует она, направляясь вон с кухни. Так за тихой беседой они вытащили, платья, пальто, шапки, сапоги и разложили по другим мешкам. - Дань, пакет с кухни утащи на мусорку, а эти - ко мне в машину,- наконец командует Тутберидзе. За то время, что Глейхенгаузу требуется, чтобы раскидать мешки по указанным местам, женщина внимательно осматривает квартиру. Да, в ней по-прежнему много прошлого, но начало все же положено. Вернувшись на кухню, блондинка достает две кружки и неспешно начинает готовит чай. Еще одна капля успокоения на открытую рану. К окончанию чаепития настолько неприлично поздно, что само пребывание в чужой квартире выглядит стыдным. Этери поднимается, собираясь уходит и слышит вопрос: - А что ты обираешься делать с маминой одеждой? - Отвезу в храм рядом с домом. Там вещи принимают в дар,- легко вздыхает.- Год назад принимали. Мы туда отдали. Отбрасывает за спину волосы привычным движением. - Поеду я, Данечка. Пора. В этот момент со спины ее обнимает за талию мужская рука и в кудри слышится: “Если любишь меня, останься!” **** Докуренную до середины сигарету вынимают из холодных женских пальцев. Над светлой головой, проносится рука с зажатым блаженным ядом. И выдох синего дыма улетает в приоткрытое окно. Глейхенгауз стоит за спинкой стула, на котором, завернувшись в его пуховки, курит холодная тонкая женщина. Больше всего он напоминает какого-то барина в своем поместье. Тяжелые полы домашнего халата, наброшенного на голое тело, обвивают икры крепких ног, пояс небрежно затянут на талии, широкие рукава спадают до локтя, когда он, выбросив в окно окурок, закрывает створку. - Я не знал, что ты куришь?- негромко звучит над кудрявой макушкой.- Тебе не идет. - Я брошу,- отмахивается женщина.- Последний раз бросала, когда узнала, что будет Диша. Хотя нет, теперь уже предпоследний. - Богатый опыт отказа от зависимостей?- усмехается хореограф. - Да что там отказываться?- пожимает Этери плечами.- Сказал себе - “все” и забыл как не было. - У тебя так получается?- Даня огибает стул и прижимается к стене рядом с окном. - Отказываться?- блондинка улыбается.- Вполне. Забывать - не очень. Но это уже про другое. - И скоро откажешься?- в темноте кухни его лица почти не видно, лишь тени падающие от уличных фонарей через окно, оставляют неверные блики. - Через три шага слабости,- усмехаются темные губы. И зачем только ей помада при таком контрасте даже на ее смуглой коже? - Почему три?- не понимает Даниил. - В твоей пачке осталось три сигареты. Докурю и брошу,- подбородком ныряет в ворот пуховика, отчего стойка воротника его куртки задирается до самых скул. - А от меня?- вдруг спрашивает Даня. - А ты сам пройдешь,- почти без паузы звучит в ответ.- Пошли спать, Дань, если только ты не хочешь, чтобы я уехала сейчас. - Не хочу,- и тихо спускает с ее плеч пуховик.- Я хочу другого. Вокруг ночь. И до утра зависимости берут власть над характером.