Страницы, отдающие желтизной

Любовь — необъяснимое и прекрасное явление данное нам богом; это необъяснимое явление заставляющее каждую клетку, каждую молекулу, каждый атом нашего тела трепетать и метаться из стороны в сторону узнав пару глаз из миллиона других. Случайная встреча так и осталась случайной, но необъяснимое чувство тонкой пеленой накрыло то, что называют «душой» Выходные прошли скучно и серо, впрочем, как обычно. Воскресный вечер, небо сгущаемое грозными и серыми тучами, мелкий дождь и нагнетающий порывистый ветер с запада. Угрюмые лица, грязь и слякоть только усиливали чувство тоски и безысходности от серой рутины жизни. Чтобы хоть как-то отвлечься, я решил немного прибраться: вымыть полную раковину посуды, убрать стопку бумаг копившихся мало по малу несколько месяцев, убрать творение пауков, соткавших свое величественное «искусство» на углах комнат. Закончив уборку, я решил немного присесть, перед этим поставив воду кипятится, чтобы впоследствии упиваться чаем и себялюбием за проделанный «подвиг» в четырех стенах квартиры, как в дверь пожаловался Дженсон. Открывая дверь, и каждый раз видя перед собой физиономию Дженсона, я удивлялся его личности. Дженсон был высоким, тучным молодым человеком, с большими добрыми глазами, которые порой рисовали полумесяц, когда он улыбался, это, впрочем, соответствовало его сущности. Он был человеком праздным, лёгким на подъем, любил подшучивать и подначивать, но несмотря на это, он был умен и остроумен, и, если того требовала ситуация и положение — он становился крайне деловитым и серьёзным, что иногда меня приводило в ступор. Да, стоит пояснить, что он когда-то был моим коллегой по работе, но пол года назад посчитал должность офисного работника «не своим местом» и ушел восвояси в театральное дело. — Выглядишь также, как и обычно, как смятая губка, но это не ничуть не делает тебя хуже остальных — сказав это раздался лёгкий но басистый смешок. — Рад тебя снова видеть «Д…»! Он был человеком с доброй душой и острым умом, и везде чувствовал себя в своей тарелке, и не смотря на это он считал меня своим другом, и время от времени захаживал ко мне, или позвонив на мой личный сотовый, предлагал выпить в баре. Я искренне не понимал, что творится в его голове, и что сподвигает его поддерживать общение со мной — скучным, серым, лишенным эмоций человеком. — О, Дженсон! Я тоже очень рад тебя видеть — сказал я, пожав руку, обняв и легко похлопав ему по спине — Ты проходи, проходи, я как раз собирался выпить чаю Я был действительно рад встрече, ведь только с ним я мог спокойно и развесисто поговорить о быте, о жизни, обо всем. В то время, когда я накрывал на стол, Дженсон мимоходом оглянувшись по сторонам выдал: — Даа, сделал генеральную уборку, по какому поводу? — Гостей то, твой порог двери, знать не знает кроме меня — и добродушно усмехнулся — Откуда тебе знать то, бывают ли у меня люди, а может, я тут вовсе устраиваю ночной бордель — огрызнулся я — Нет, нет, скорее Путин в отставку уйдет, нежели ты начнёшь встревать в непонятные отношения с кем попало, и где попало. И все же, это непохоже на тебя, вот так взять и сделать. — Не знаю, решил просто отвлечься от мыслей и осенней хандры и уборку нашел как раз таки отличным способом для этого. Следующие два часа мы просто говорили о погоде, политической обстановке в стране, о работе; из разговора я узнал, что Дженсон неплохо продвинулся в большом городском театре — занял должность администратора — Все равно нелёгкая эта работа администратора, нужно постоянно с кем-то говорить, договариваться, взаимодействовать с клиентами, порой ругаться с кем-то, но, благо, язык подвешен хе-хе, как-то справляюсь В этом я и не сомневался, как и не сомневался в том, что если он останется в театре то через пару тройку лет сможет занять пост и.о директора. Когда речь зашла о женщинах, я ни с того, ни с сего спросил: — Дженсон, ты любил когда-то? любил по-настоящему? Слегка рассмеявшись, он ответил: — Ты словно дитя, которое только знакомится с миром, только познает его. — Конечно, я любил друг мой, возможно любил даже слишком много, но любил ли по-настоящему… — И все же, что есть любовь? — Любовь… Знаешь, нет общего понятия и формулировки для любви, ведь любовь бывает разной: она может быть бушующим пожаром в сердцах обоих, а может быть безответной, болезненной, пропитанной скорбью и слезами, но это тоже любовь; любовь — необъяснимое и прекрасное явление данное нам богом; это необъяснимое явление заставляющее каждую клетку, каждую молекулу, каждый атом нашего тела трепетать и метаться из стороны в сторону узнав пару глаз из миллиона других… — Ох, что-то меня совсем занесло, но да ладно, ты давай, говори, кто это? — Не сказать, что я люблю ее, точнее, не знаю любовь ли это, ведь доселе это чувство было мне знакомо лишь поверхностно и обманчиво; чуть было ведь не женился пять лет назад, пока не осознал, что этот человек мне совсем чужой, а любовь так и не коснулась нас обоих, лишь проявился слабый отблеск чувств, который оказался обманчивым — Ты про, как ее там, Стелла звали…? — с лёгким презрением сказал Дженсон — Верно, она была хорошей женщиной, но мы просто не сошлись — Бог с ней с этой. Ты про ту ту расскажи — Я о ней ничего не знаю, абсолютно ничего — Как так-то? Имя то хоть, описание внешности может быть — с любопытством спросил Дженсон — Зовут, ее, как она сказала — Анна. Волосы каштановые, глаза карие, веселая и достаточно открытая, как мне показалось, и шарф… да, шарф, он особенно мне запомнился: алый, как кровь Дженсон немного оробел, а затем ответил — Не наша ли это Анночка — актриса в театре?