мёртвый венок

      Слова той жрицы прочно отпечатались у Дилюка на подкорке мозга: «Безответная любовь на то и безответная, что по каким-то причинам ею и останется».        За все эти четыре года он думал о своём названом брате огромное количество раз, что скрывать. Его рефлексия постоянно упиралась в тупик, как только он задумывался о своих чувствах к этому человеку. Заявить о своей ненависти — легко, но Дилюк Рагнвиндр не совсем уверен, что это действительно ненависть. «Ты никогда не знаешь, что происходит у других людях на душе, — всегда говорил его отец: Все мы здесь — люди. И никто из нас не такой сложный, как кажется. Мы все радуемся мелочам, и у каждого в нашем мире есть мечта. А вот как распорядится судьба… кто его знает, правда, сын мой?»       Правда, отец. Прости, что половину твоих слов я забыл. Прости, что я не слушал тебя иногда. Ты многому хотел меня научить, верно?       «многому хотел научить нас с кэйей»

***

      Кэйа провожает Кли до ворот Мондштадта. Встречается там со своими рыцарями-коллегами на службе. Все справляются о его самочувствии, наперебой желают выздороветь и советуют разные лекарства.       За три недели болезни он всё больше и больше замечает жизнь вокруг себя. Теперь, когда день не крутится вокруг убийств и таверны, он словно окунулся в повседневную солнечную жизнь его города. Он не помнит, чтобы люди были так небезучастны к его состоянию… или он просто этого не замечал?       Не замечал, как продавщица в цветочной лавке вздыхает по Рагнвиндру и печёт лунные пироги? Неужели он никогда не останавливался послушать песни бродячего барда под статуей Архонта?       Почему вся эта жизнь протекла мимо него? Все великолепие региона свободы с отдающими древностью руинами, заброшенными садами? Как же так получилось, что он никогда не гулял по Логову Ужаса Бури?       И как же так получилось, что через какое-то время он, возможно, больше никогда этого не увидит?       Без работы ему нечем себя развлечь и занять. Волей-неволей, темные мысли — эти цветы — беспощадно разъедают черепную коробку. И не только её: всё тело ломило от этого чертового сада внутри. Он почти физически мог ощущать, как внутри него распускаются бесчисленные цветы. Их больше, намного больше. Он просыпается в цветочной ложе, умытой кровью. Он идёт, несёт на своей душе цветочный покров, неясно откуда появившийся.       А Дилюк на другом конце Тейвата знает, в чём дело. Кицунэ под ветвями Божественной Сакуры нашептала аристократу о тайне смертельной болезни. Она исчезла так же мягко, оставив после себя шлейф масел для подношений и забрав с собой надежду Рагнвиндра помочь предателю, чьё сердце оказалось осквернено проклятием.       Скверна на душе, цветы сквозь плоть лёгких. Сотни «люблю», затерявшиеся в бутонах прòклятого сада. Обречённые умирать так же, как умерло когда-то то самое божество Оробаши       Их судьбы тесно связаны, сказал когда-то Кэйа. Сказал искренне наверное без задней мысли. Соврал ли он тогда? Врал ли всё детство?       У Альбериха десятки «прости» в глазах, вокруг пейзажи — «Я скучаю по твоим глазам». Но он сам этого не знает, а Дилюк вряд ли поймёт.       А капитана кавалерии теперь тошнит по вечерам, и он отказывается от жирной еды. Она вся выходит через час — вместе с цветами.       Кэйю отчаяние почти не захлёстывает, много раз он был на грани смерти. Сосчитает ли он, сколько стрел хиличурлов пронеслось мимо его виска? Сколько раз он был в окружении магов Бездны?       Однако боязнь неизвестности всегда страшнее. Она где-то рядом, вечером караулит за углом, смотрит с высоты разрушенных колонн в храме Тысячи Ветров. Глядит на него глазами Архонтов или спряталась среди цветов.       Цветы, цветы, цветы. Сколько раз за день он слышит это слово? Каким же отчаянием оно наполнено сейчас.       А потом? Он снова вернётся на родину? В свою разрушенную Каэнрию? Может, там его цветы умрут? Хотелось бы, чтобы хоть к его кончине его названный брат поухаживал за цветами, которые прорастут внутри.       Цветы медленно тянут его в Бездну, пока сам Альберих взбирается на склон Звездолова. Они с Дилюком были там когда-то очень давно, до всех этих происшествий. Ближе к Селестии, ближе к кончине. Ему хорошо одному.

***

      Должен же быть ещё какой-то способ излечить ту болезнь (не помочь Кэйе выздороветь)? — Издательский дом Яэ, слушаю вас, — улыбнулась девушка в иназумском одеянии за прилавком. — Доброго дня, скажите, пожалуйста, у вас есть книги про змея Оробаши? — Про… О— девушка широко раскрыла глаза и испуганно запнулась, — нет, нет таких, мы, к сожалению, не продаём такого рода книги. Лёгкие романы, сражения самураев, если хотите— — Нет, нет, мне нужно все, что связано с о-… с ним. — В таком случае, мы ничего не можем вам предложить, — развела руками она. Она развернулась и ушла куда-то внутрь.       Это был последний книжный магазин в Иназуме, где можно было бы узнать хоть что-нибудь про этого проклятого змея. Вряд ли какие-нибудь сборники найдутся у частных коллекционеров, а со слов Фатуи, лучше уехать ни с чем, чем связываться с Электро Архонткой. — Прошу прощения, мы встречались раньше?       Дилюк поднял голову и обернулся. Рука в перчатке заслонила лицо от ярких ручей солнца. — Меня зовут Сангономия Кокоми, — представилась девушка, обратившаяся к нему. Видите ли, я часто здесь бываю, и несколько удивлена, что не знакома с вами. — Вовсе нет, я не из здешних земель, — успокоил её Рагнвиндр. А потом поняв, насколько странно это звучит для закрытой страны, добавил, — Я здесь по одному важному частному делу. Не беспокойтесь, я только с благими намерениями. — Это радует, — благосклонно кивнула Сангономия, — Могу ли я вам чем-то помочь? Я являюсь Божественной жрицей на острове Ватацуми и его верховным Лидером. Разрешите принять вас у себя в резиденции? — Это было бы весьма кстати, — вежливо отозвался мужчина, — Мне нужна помощь в поиске книг про одно Божество Иназумы, и вы, я не сомневаюсь, должны что-то про него знать. — О, конечно, могу, — она сложила руки в белых перчатках перед собой, — О ком же идёт речь? — О змее Оробаши.

***

      Очередной вечер заканчивается в таверне. Кэйа берет уже третью по счету Полуденную Смерть и пригубляет её, почему-то в этот раз стараясь сохранить вкус подольше. Словно когда-нибудь он должен будет про неё забыть.       «Доля Ангелов» полнится народом, шутками, перегаром. Кто-то рассказывает очередной бородатый анекдот под залпы хохота. Вокруг характерное городу Свободы веселье. И егò Альберих снова ощущает по-новому. Как будто просыпается ото сна после долгоного времени. Сколько лет прошло, прежде, чем он снова вспомнил, какие у матери Эмбер было вкусные пирожки?       Рядом слышалось перебираете струн — Венти играл на лире. Пел какую-то красивую песню про волшебно-жестокую цветочную болезнь. Его никто не слушал, но его пение окрашивало фон для разговора в яркие тона, поэтому никто не возражал. Кэйе захотелось послушать пение этого чудного парня, который свалился в Мондштадт так неожиданно.       Кэйа задумчиво уставился на то, как бледные пальцы перебирали струны на музыкальном инструменте, украшенном бледным цветком сесилии. Они растут только на том утёсе, где Кэйа был вчера.       Наслаждаясь красивым пением он, заглушая противные мысли, стал вслушиваться в текст. «Очень красивая история», — подумалось вдруг рыцарю. А потом на него словно упал огромный митачурл:       Какого дьявола Венти поёт про его, твою мать, болезнь? — Эй, Венти, — подскочил к нему Кэйа, как только парень закончил выступление, — Будешь пить? — Ха! Да ты ещё спрашиваешь? — Присоединяйся, — он нацепил характерную дружескую улыбку и кинул бармену мешок моры, — я вот что хотел спросить: откуда ты взял идею для той песни про болезнь? — О-о-о, про болезнь и цветы? — Да, про неё, — и видя, как Венти собирается опрокинуть в себя сразу кружку вина, поспешил спросил главное: — Ты знаешь, что со мной происходит?       Бард опустил кружку на секунду: — Я? Нет. Но вот твой братец… может и знает, — он снова рассмеялся и щедро отхлебнул алкоголя. — Что это значит? — напряжённо спросил он, — Причём здесь Дилюк? — А ты не замечал, что он больше не появляется в таверне? — Ха-ха, да, видимо он просто устал от моего постоянного присутствия, — Кэйа натянуто рассмеялся. Затих. — Я так не думаю, — задумчиво произнёс Венти, — Он волнуется за тебя. Но, дальше я рассказывать не в праве. Скажем, тебе просто нужно будет узнать у него, что там с твоей болезнью. А мы, — он сделал ударение на последнем слове, — мы ничего не можем менять или перенаправлять судьбы. Всё в твоих руках. — Кто «вы»? — Спасибо за вино! — вскочил бард, быстро направляясь к выходу, — и за компанию тоже спасибо!       Альберих чуть привстал. — И брату своему тоже потом спасиьо передай! — крикнул он напоследок и захлопнул входную дверь.

***

— Так, что вы конкретно хотели узнать об Оробаши? — начала Кокоми, держа чашку чая перед собой.       Путь до Ватацуми занял достаточно большое количество времени. Аристократ и представить не мог, что острова одного региона находятся так далеко друг от друга. Ему повезло, он даже смог увидеть тот остров Ясиори, о котором ему поведала госпожа Гудзи. Со слов его спутницы, именно там и частично похоронены останки змея.       Первое, что его поразило больше всего — масштабы дворца и его оформление. Как какой-то жемчужный грот с сокровищем по центру — Ватацуми сверкал разными растениями и — что Дилюка позабавило больше всего — вокруг летали маленькие пузырики. Все это создавало какой-то волшебный образ сказочного королевства. Рагнвиндр даже не подозревал, что за ним скрывается ужасающая история.       История, о которой ему сейчас собиралась поведать Сангономия Кокоми — девушка в развевающемся одеянии и коралловом украшении на розовых волосах. — Мой знакомый заболел болезнью, связанной с вашим Божеством, — начал Дилюк, тоже наливая чай в свою чашку. — Но почему вы думаете, что это как-то может быть связанно с ним? — нахмурившись, спросила Кокоми. — Мне сказала об этом Госпожа Гудзи Яэ. — Ох, эта Яэ Мико…, — вздохнула она в ответ, — Что же, тогда все становится ясно. Вы стараетесь найти ещё одно средство для спасения вашего знакомого? — Да, именно так, — Наконец выдохнул Рагнвиндр. В кои-то веки его хоть кто-то правильно понял. — Тогда, позвольте, я задам вам встречный вопрос: Зачем вы пытаетесь найти лекарство, непонятно как добрались сюда ради… «знакомого»?       Вот, опять. Видимо, он снова поторопился с выводами. — Скажем так, мы раньше близко общались. — Раньше? И вы все равно здесь. — Он не значит для меня ничего, — отрезал Дилюк, сам себя убеждая, — Конкретно для меня — нет. Но он один из лучших защитников города, Мондштадт нуждается в нём. У меня лишь есть средства ему помочь, и я не вижу проблемы— — Но вы ведь сами себе врете, верно? — мягко улыбнулась Сангономия. Она повернула голову и стала безмятежно разглядывать пейзажи острова, вверенного ей в защиту. — Не вру, — твёрдо сказал Дилюк, — Мне до него нет дела. — Господин Рагнвиндр, хотите послушать историю Оробаши? Раз уж вам раскрыли одну государственную тайну; я имею право раскрыть и нашу.       Рагнвиндр опустил чашу и заинтересованно на неё посмотрел.       Он слушал рассказ Кокоми внимательно, жадно до каждой несущественной мелочи. Перед егор взором вставала подводная Энканомия, народ сына Солнца. История зачаровывала, в бездонных Сангономии мелькали Вечная и Белые ночи. Мелькали восстания, воцарение подземной звезды. Она говорила, а Дилюк видел перед собой огромные руины, горящие огни и разрушенные мосты. И замер, когда рассказчица подошла к самому важному: — Вам этого не скажет никто, но Оробаши знал, что будет убит. Он нашёл где-то запретные записи, некую древнюю книгу с историей правды. В ней облачалась истинная сущность Божеств Селестии. Нам опасно говорить про содержание, но Змей знал, что подписал себе смертный приговор. И тогда он помог выйти нашему народу на поверхность, а сам вышел на схватку с Электро Архонткой.       Божества такие же, как мы. Могут скучать, плакать или радоваться. Они тоже чувствуют боль утраты или осознание скопой кончины. Оробаши хотел жить, он решил после своего ухода остаться таким. Он попросил Божеств похоронить себя в цветах.       Опять в цветах. Всюду он натыкается на эти растения. — Почему именно цветы? — устало, с нотой отчаяния спросил Рагнвиндр. — Он никогда их не видел. В Энканомии нет цветов: Только мерцающие дрейфующие скаты да светящиеся коралловые бутоны. Он лично высадил их туда, так как всегда мечтал о собственном саде.       И теперь эти сады прорастают в душах тех, кто так же умирает от безответной любви. Это вам уже рассказала Яэ Мико. Я не думаю, что есть другое средство, ведь это не обычное заболевание. Мне жаль, что всё так получилось. — Значит, я ничем ему не помогу? — упавшим голосом спросил Дилюк, — Он… сколько у него дней? — Зависит от стадии любви. Если это легкая воздушная влюбленность, то это может пройти относительно мягко, порой безболезненно. И срок ему будет оставлен на зависть больше. Если же это отчаянная любовь — пусть даже неосознанная — то… мне очень жаль. — У нас есть хотя бы месяц? — У вас? Кажется, это просто Ваш знакомый?       У Дилюка внутри всё скрутилось в тугой жгут. Интересно, Кэйа чувствоует что-то такое к тому, в кого так сильно влюблён? — Возможно, чуть ближе, чем просто знакомый.       Больше, меньше, какая разница, если он умирает? Причём так жестоко, так… слабо? Не от удара меча, как мечтал бы кончить жизнь любой рыцарь, а… вот так просто? — Я дам вам некоторые книги из моей личной библиотеки. Прямиком из Энканомии, спасибо путешественнику и его маленькой подруге.       Дилюк про себя улыбнулся. И здесь Итер с Паймон опять всем помогли. Смогут ли они сделать что-нибудь для Кэйи? Он же и их друг тоже.       Аристократ задумчиво посмотрел на водоворот, ведущий вниз, к тому самому заснувшему царству, когда-то возведённому этим самым Божеством. Все-таки, создавать такое вот проклятие было необязательно.