мёртвый венок

      Кэйа смотрит прямо перед собой. Его взгляд застыл на пышно раскинувшемся цветущем кусте. Он не видит ничего вокруг, всё около растения расплывается и немного замылено. Альберих физически не может отвести взгляд на что-то иное, словно от этого зависит его жизнь. Дуновения ветра не чувствуется вовсе, но лепестки неизвестных волшебных цветов покачиваются из стороны в сторону, а сочные зелёные листья то и дело поднимаются и опускаются. Вокруг всплыло непонятное зелёное свечение. Будто бы вокруг этого растения резко разросся густой туман. А внутри этого облака мерцали зелёные огонёчки. Как будто маленькие светлячки резко заблудились в этой туманности, и теперь вяло пытались выбраться. Он словно один наедине с этими цветами. Они заставляют его забыть его вчерашний день, позавчерашний, дела и обязанности, словно опускают в болотную трясину его воспоминания. Он не может сопротивляться, и песком сквозь пальцы утекают его эмоции и память. Утекает то, что ему дорого. В сырой земле захоранивается память о его прежней родине, семье и проклятии. Кэйа не двигается и будто прирастает к земле. Он любуется причудливой белизной цветов, не осознавая, как по очереди теряет последние крупицы счастливых воспоминаний. Словно тёмным чёрным змеем оно собирается отнять у него воспоминания о его названном брате, ныне известном как мастер Дилюк. Пальцы Кэйи непроизвольно сжимаются, он чувствует боль в ладони от ногтей. Он не хочет терять эти воспоминания. Не хочет, чтобы Дилюк покидал его. Не хочет забывать о нём. Куст перед ним словно становится больше, захватывает почти всё его поле зрения. Хочется зажмуриться, но не получается. Ему кажется, что Дилюк вот-вот пропадёт, уйдёт от него. Кэйа стискивает зубы и закрывает глаза, больше не в силах смотреть на эти проклятые цветы. Он чувствует, как вокруг его тела оборачивается коконом удушающая темнота, чернила, готовые заполнить его изнутри. Как будто он попадает в тот самый загадочный туман, который до этого осел на куст. Теперь он физически чувствует его тяжесть. Сила тяжести меняется, словно он мягко и невесомо падает на спину, и не чувствует земли под ногами. Голова тяжелеет, и все мысли резко отпускает. Его прошибает холодом.       Кэйа вскакивает и резко садится. От перепада давления в глазах появляются темнеющие пятна, и приходится ждать, пока это пройдёт. Он открывает глаза. До него резко доходит осознание: он у себя дома. В кровати. Широкое прикроватное окно открыто нараспашку, и он слышит весёлую городскую утреннюю жизнь. В Мондштадте всё также просто и легко, как всегда. Это устоявшаяся родная рутина, привычные вещи для каждого жителя. Звонкий голос Донны, болтовня Сары и Юри, запах воздушных блинчиков, которыми всех угощает милая Ноэлль. В Мондштадте поселилась сама жизнь: она беззаботно выпивает в таверне вместе с Архонтом свободы, прячется на крышах мельниц и весело хохочет при каждом дуновении тёплого ветерка. Он бы ни за что не променял этот счастливый и безмятежный город. Пожалуй, ничто ещё не было ему так же дорого, как стук молота кузнеца Вагнера, как заученные наизусть приветствия Ордо Фавониус. Он слышит плеск фонтана на центральной улице, даже может поклясться, что только что где-то внизу прозвучал голос искательницы приключений Фишль.       Это был сон.       Голова всё ещё слишком тяжёлая, и он обессилено плюхается обратно на подушку, будто не спал всё это время. Она неприятно мокрая и горячая. Кэйа издаёт какой-то непонятный полурычащий звук и переворачивает подушку на другую сторону. Прохлада дарит приятные ощущение, и капитан потягивается. Неожиданно он вспоминает про куст цветов, который ему только-только приснился. Кэйа хмурится. Обычно воспоминания о снах сразу же испаряются из головы капитана, давая место более важным утренним мыслям. Но часы тикают, одна минута сменяет другую, а тот проклятый куст всё никак не идёт из памяти Альбериха. Надо же было присниться такой идиотской вещи? Он даже не помнит, сколько стоял перед этой клумбой. По ощущениям, всю жизнь. «Аж самому смешно от своих ощущений»,— скептично подумалось Кэйе. Ещё и такое смешное ощущение: он что, правда думал, что у него исчезнут все воспоминания? Это же насколько тупыми бывают люди во снах. Удивительно, что ему даже было страшно. Конечно, сейчас, при свете дня, рассуждать об этом совсем другое дело; но с другой стороны, как он мог тогда не понять, что это всего лишь сон. Эти странные цветы, они словно фальшивки, качались от порывов фальшивого ветра, да и сами были неестественного белого цвета. А этот туман… ну до смешного ненастоящий. Неживой.       Он силой поднимает себя с постели и выпрямляется в полный рост. Брошенный на кровать взгляд позволяет ему провести мост, связавший бы сон с реальность. Одеяло частично пропитано красной субстанцией. Где-то около подушки лежат кровавые комки: лепестки и даже целые нераскрывшиеся маленькие бутоны цветов. Суровая реальность всегда бьёт по слабым местам, заставляя вновь и вновь возвращаться к тому, от чего пытаешься убежать. Эта болезнь мешает всё сильнее и сильнее, а кашель только ухудшается. У Кэйи появляются сомнения, сможет ли он выздороветь до начала летнего сезона. Он обещал первым открыть Сидровое озеро для заплывов. Причём пообещал он это прямо перед Дилюком, отчасти, конечно, чтобы его выбесить, а также хвастая перед новоиспечёнными новобранцами в Ордо Фавониус. Он помнит радостно носящуюся рядом со столами Кли и весёлые мелодии очередного барда на лире. Он не может теперь сдаться перед всеми ними, но если так и будет продолжаться, то Джинн точно не подпустит его даже ноги помочить в озере, которое ещё достаточно прохладное после заморозков и неприятного колючего ветра, дующего полгода с Драконьего Хребта.       Сегодня он снова собирался попытать удачу и терроризировать Магистерку по поводу его работы рыцарем. Пусть и она дала ему продолжительный отпуск по причине сильной болезни, он мог помогать на полставки и как минимум ходить на поручения вместе с новенькими рыцарями. В крайнем случае, на него снова могли повесить малышку Кли, что уже не так сильно его огорчало. С ней он мог беспрепятственно мотаться по всему региону, то в поисках руды для её новой взрывчатки, то для её испытаний. По пути Кэйа даже мог позволить себе размяться и убить пару-тройку хиличурлов, а при особо удачном стечении обстоятельств, они с рыцаркой набредали на какой-нибудь лагерь Ордена Бездны, убивая надоедливых магов. Это скрашивало его серые будни и позволяло ему хоть на какое-то время не чувствовать себя конченным инвалидом. В это раз он собирался пустить в ход всё своё обаяние (даже учитывая, что Джинн на него практически никогда не ведётся) и надеялся выбить себе что-то поинтереснее помощи с доставкой грузов с помощью аэростатов из Спрингвейла.       Липкое ощущение от неприятного сна практически исчезло, и Кэйа благополучно собрался, успев даже отмыть наволочку от практически высохшей крови. За утро его почти не мучал кашель, или же он просто перестал замечать менее сильные приступы. Стараясь себя успокоить и наконец прийти в норму, Альберих попытался вспомнить что-то ещё, связанное с ночным сновидением. На удивление, он помнил всё с невероятной точностью, будто это происходило на самом деле. Обычно сны вспоминались ему по утрам обрывками, да и они скоро растворялись в дымке прошлого, становились блёклыми, какими-то несвязанными, а потом и вовсе исчезали. Он помнил, о чём думал и что чувствовал, хоть сейчас и понимал, какая ситуация была наигранная. Мысленно пробежался по концу сна: и с чего он решил, что потеряет свою память? Как он мог это почувствовать? Наверное, специально сам себе надумал и испугался. Тому не было ни единого подтверждения или намёка, он даже теперь не верил, что чувствовал именно то. Странно, что он перестал гипнотизировать куст, когда подумал, что у него заберут воспоминания о Дилюке.

"Он не хочет терять эти воспоминания. Не хочет, чтобы Дилюк покидал его. Не хочет забывать о нём."

      Кэйа поправляет повязку на глазу.       А хотел бы Дилюк забыть о нём?

***

      Дилюк Рагнвиндр поднимается на заснеженную гору точно той дорожкой, по который обычно ходит Кэйа на осмотр. Снег под ногами скрипит и ощутимо проседает. Сложно поверить, что в каких-то километрах от этого места люди пьют напитки со льдом и прячутся под карнизами домов от жаркого солнца. Колючий ветер забирается сквозь его плащ, и даже руки в перчатках начинают подмерзать. Как обладатель пиро Глаза Бога он более восприимчив к низким температурам, нежели обычные люди, а рядом с владельцами крио стихии он и рядом не стоял. За то он достаточно комфортно чувствовал себя даже в самую сильную жару, помогая собирать виноград на винокурне. Сейчас ему это, правда, почти не помогало, и приходилось лишь посильнее закутываться в одежду. На алых прядях зависают маленькие снежинки, путаются у него волосах и цепляются за ресницы. Дилюк морщится и старается стряхнуть с себя эту снежную шапку. Тая от жара тела, снежинки превращались в ледяные капли, спускаясь за шиворот в ещё тёплые, согретые места. Интересно, тут вообще когда-нибудь перестаёт идти снег? И как можно выживать в подобных условиях?       Он поднял я на гору и свернул направо и ускорился на пути к теплому помещению. Слева остались руины разрушенного некогда города, ранее существовавшего здесь. Говорят, тогда и Драконий хребет не был таким опасным и мёрзлым местом… Поразительно, что когда-то здесь тоже процветала жизнь и цивилизация. От неё сейчас: разбитые глиняные горшки, валяющиеся по всей горе, да еле уцелевшие таблички с древними письменами. Возведённые через пропасти мосты обветшали, и даже опытные искатели приключений нечасто отваживались на переход по ним. Некоторые из мостов, по одному из которых сейчас шагал Дилюк, были специально перестроены добровольцами наподобие Альбедо, которые, например, находились тут большую часть времени. Остальные места кишмя кишат опасными монстрами, которые даже Ордо Фавониус не всегда были под силу. Видимо, из-за этого большая часть территорий хребта оставалась неизведанной. Может быть, поэтому это место остаётся таким манящим для живущего здесь алхимика?       Аристократ щурится и примечает полыхающий факел. Он ускоряет шаг, желая поскорее попасть в тепло и согреться. Значит, Альбедо на месте. Оставалось надеяться, что Дилюк не помешает научным открытиям, заявившись без предупреждения к нему в гости, да ещё и не с самыми банальными просьбами и вопросами.       Дилюк подошёл ко входу в небольшую пещеру на краю обрыва, с которого открывался захватывающий вид на ущелье Спящего Дракона. По краям ущелья возвышались причудливой формы остатки скал, и по слухам то были кости дракона, однажды упавшего на хребет при сражении с Барбатосом.       Алхимик нашёлся в самом конце пещеры. Там стояли огромные стеллажи с различными свитками, книгами и какими-то колбочками. Кое-где валялись различные приспособления для опытов, на алхимическом столике лежали различные руды и кристаллы. Насколько знает Дилюк, это являлось своего рода кабинетом алхимика, который проводил здесь большую часть времени. Кровати или хотя бы дивана не примечалось, и Дилюку было страшно подумать, где член следственной группы Ордо Фавониус спит и спит ли вообще. Говоря о его принадлежности к рыцарям, Рагнвиндр не испытывал к нему такой же неприязни, как к рыцарям в городе. Возможно, дело заключается в соучастии Альбедо при расследовании смерти Крепуса. Он был первым, кто вызвался изучить смерть его отца и додумался провести параллель с глазом Порчи. Именно Альбедо изучал, что за дракон мог напасть на них с отцом, и он же до сих пор передавал Рагнвиндру некоторые сведения, напрямую связанные со смертью отца, до которых он доходил в ходе опытов. — Мастер Дилюк?       Рагнвиндр выплыл из своих раздумий и встретился со взглядом алхимика, держащего в руках по стеклянной колбе. Он такой же, как и всегда. Изучающий, цепкий. Казалось, он смотрит на тебя, а сам пересчитывает рёбра под кожей. Дай ему несколько минут кропотливого изучения, а он нарисует всю твою кровеносную систему на холсте. — Господин Альбедо, рад желать вам доброго дня, — Дилюк снял перчатку и потрепал рукой по голове, сметая горку снега со своих ярких алых волос, — Я не отвлекаю вас от ваших научных экспериментов или познаний нашего мира? — Я познаю наш мир каждую секунду, — улыбнулся Альбедо, откладывая свои инструменты на алхимический столик, — Даже при общении с другими людьми. — Вот как… — Рагнвиндр на мгновение растерялся, не зная, как продолжить разговор. Альбедо всегда так влияет на людей? — Тогда, возможно, вам будет интересно узнать о причине моего визита? — Можете даже не трудиться объяснять, — позволил себе лёгкую ухмылку алхимик, — Я и так догадываюсь, что вас привела сюда болезнь капитана Кэйи.       Дилюк ожидал такого поворота событий, но в глубине души надеялся, что всё обернётся как-то по-другому: — Он… был здесь? — тихо спросил Рагнвиндр. — Кэйа бывает здесь каждые пять дней, если не чаще. Он верит, что я смогу ему помочь.       Ему не хочется задавать следующий вопрос (не хочется чувствовать себя бесполезным и ненужным), но слова сами вырываются изо рта: — Он выздоравливает?       Альбедо хмурится и произносит вещь, которую не только Рагнвиндр, любой мондштадтец ни разу не слышал: — По правде сказать, я провёл уже бесчисленное количество опытов, но даже я не могу понять, что с ним такое.       Повисает молчание. Дилюк слышит треск огня от немногих источников тепла да завывания ветра, который несёт комья снега куда-то дальше в горы. Он может поклясться, что где-то внизу слышен хруст снега: то, должно быть, какое-нибудь заблудившееся животное пытается найти свой дом в буране. Рагнвиндр пытается сконцентрироваться на чём угодно, только не остаться в тишине; пытается абстрагироваться от мысли, что только недавно, какие-то считанные дни назад здесь был больной Кэйа. Кэйа, носящий в себе гниющий сад, эту дурацкую болезнь, и больное сердце, запятнанное любовью к какому-то одному единственному человеку. Человеку, который, возможно, даже не знает о всём, что происходит с капитаном кавалерии Ордо Фавониус.       Мысль о больном названному брате постепенно заполняют его голову, как бы Дилюк не старался игнорировать их. Страх за человека, однажды его предавшего — самая противная и омерзительная для него вещь. Кэйа вызывает у него страшное отвращение, ненависть, но вместе с тем малейшее тёплое воспоминание об их совместном детстве согревает его лучше, чем любая бутыль с пиро элементом на пике Драконьего Хребта. Рагнвиндр ненавидит себя за это, за то, что в душе давно простил это страшное предательство, но никогда сам в себе не сознается. Потому что есть между ними что-то такое…       Дилюк морщится. Нет, ему мерзко даже думать о таком. Он поднимает тяжёлый взгляд, отмечая, что алхимик всё это время внимательно наблюдал за сменой его физиономии: — Мастер Дилюк? Что-то не так? — Всё нормально, поспешил успокоить его он, — Просто… Я тут побывал на днях в одном месте, и узнал одну интересную вещь об этой болезни.       Он потратил около десяти минут, объясняя ему сущность этой странной болезни, нашедшей своё место в теле Кэйи Альбериха, который с падением Оробаши связан столько же, сколько сёгун Райден связана с популярностью Полуденной смерти у них в Доле Ангелов. — Что ж, тогда всё встаёт на свои места, — неоднозначно ответил Альбедо, едва он дослушал всю историю до конца, — И с болезнью, и с её причиной, и с лечением. — Я очень рад, что тебе всё понятно, — начал закипать Дилюк, позволив себе немного пассивной агрессии, — Но Кэйа Альберих до сих пор болен, пусть теперь не чем-то неизвестным, мы до сих пор не знаем, в кого именно так сильно влюблён Кэйа. — Лучший способ узнать — спросить у него самого, — просто пожал плечами Альбедо, — Предоставляю вам право, как человеку, который совершил такой путь и самостоятельно узнал всё про болезнь, самому открыть правду капитану Кэйе. — Господин Альбедо, по некоторым причинам… — Вы позволите ему продолжать умирать из-за вашей ненависти? — Он… умирает? — Мастер Дилюк, я не смог распознать болезнь, но я знаю, в какой момент начинается обратный отсчёт.       Обратный отсчёт до момента, как лёгкие Кэйи наполнятся цветущим садом.       И Дилюку жутко мерзко признаваться, что он этого не хочет.

***

      Кэйа помнит каждую деталь, связанную с Дилюком. Десятилетие, проведённые вместе, годы по разные стороны пропасти. Помнит его обжигающий взгляд, направленный на одного из предвестников Фатуи. Помнит, как легко он разобрался с тем человеком, приехавшем с Иль Дотторе на переговоры. Помнит до мельчайших деталей выражение лица, с которым Дилюк Рагнвиндр сидел на тайных переговорах Ордо Фавониус и Фатуи. Эти незначительные моменты, куски поблёкшей кассеты: он, готовый защищать каждого ребёнка города до потери сознания, его готовность выходить под проливным дождём на защиту родной колыбели. Он видит и чувсвует его отчаянное стремление защищать город даже ценой собственной жизнь. Кэйа Альберих находит в Дилюке себя, он видит в чужой сгорающей душе своё отражение. Лёд и пламя; он закрывшийся от всех павлин, замораживающий каждого, кто осмелится подступить к нему, а Дилюк алая птица ночи, что погибает от пожара собственного меча. И капитан кавалерии соврёт, если скажет, что не восхищается этим человеком, даже после того, что сделал по отношению к нему.       Дилюк Рагнвиндр переломает названному брату все кости, узнай он, как сильно Кэйа им гордится. Этот непокорный феникс никогда в жизни не примет похвалу от ненавистного ему Альбериха.       У Кэйи внутри неприкосновенная ледяная галерея, на хрустальных стеллажах в кристаллики навечно заключены счастливые воспоминания их общего детства. Такие дурацкие, по-детски наивные, не знающие страха и не верящие в смерть; он даже самому себе не позволяет прикасаться к этим воспоминаниям, сохранившее чистоту, не может позволить своей грязной сущности порочить те счастливые годы на винокурне под присмотром Крепуса Рагнвиндра. В те годы, когда Дилюк и Кэйа были не разлей вода, когда они убегали с занятий к маленькой аристократке Эоле Лоуренс или прятались в поместье Гунхильдр вместе с Джинн и Барбарой. Под замками томятся их юношеские годы в Спрингвейле, поездки с Крепусом в Ли Юэ. Для Кэйи это — самые сокровенные вещи. Это то, что он готов оберегать любой ценой. Крепус с Дилюком подарили ему его смысл жизни, его стремление защищать то, что так дорого. Он не позволит никому это трогать, не позволить разбить ещё и это. «Гляди, Кэйа, — заливается тёплым озорным смехом маленький парень с роскошной копной алых волос, сейчас разбросанных по траве. Он показывает чистое звёздное небо перед собой, — Как думаешь, когда упадёт первая звёздочка?»       Прости, теперь я знаю, какая из звёзд сгорит в своём пламени, а какая зарастёт бесчисленным количеством цветов.       Сколько лет он прожил с ними предателем, нося в себе ядовитую бомбу, готовую разорваться, заражая всех вокруг и кромсая маленького Альбериха на кусочки? Какого это, знать, что то, что для тебя дороже собственной жизни, оказалось для другого омерзительным обманом? Даже сам Кэйа не знает на это ответа. Не хочет знать.       Эти мысли разъедают его изнутри. Он знает, что оставаться наедине с ними опасно. Он вместе с Кли, он сидит в кабинете Джинн, он обучает искателя приключений, он выпивает вместе с рыцарями — он не остаётся наедине с собой, он не хочет видеть ту истерзанную душу, он боится знать, что скрывается за чёрной повязкой на глазу.       Дилюк, ты ведь никогда не простишь, что я оказался таким?       Кэйа боится смотреть в глаз того, кто потерял всего себя.

***

      Рагнвиндр стоит в собственной комнате перед зеркалом. На него из того мира смотрит Полуночный герой, спасший жизнь не одному жителю Мондштадта. Чужое лицо закрывает искусно сделанная маска, а приметные яркие волосы он спрячет под капюшон плаща. Это его личная традиция, ритуал, через который он проходит почти каждый вечер. Момент его перевоплощения в борца правосудия и справедливости. Он ненавидит себя ночью, когда ему приходится исправлять грехи дураков рыцарей, ненавидит эту постоянную борьбу. Точно такую же, как и четыре года назад. Всё та же маска, тот же плащ, сокрывший личность героя Мондштадта, противника Ордена Бездны. Существование такой личности — ещё одно подтверждение некомпетентности Ордо Фавониус, не удосужившихся даже попытаться узнать что-либо про смерть его отца.       С того момента всё поменялось на сто восемьдесят градусов. С того момента он начал сгорать в собственном пламени, стараясь продолжать дело отца. Он обещал ему бороться за справедливость, но почему ему горько одно только упоминание о ней?       Не из-за одного ли парня, который растоптал её однажды вместе с доверием Дилюка?

***

      Перед тем, как устроить очередные выступления перед магистеркой относительно его рыцарской службы, Кэйа направился к Священному Дубу в Долине Ветра. Порой там оказывался бард Венти, что так часто любит выпить в таверне Дилюка. Для Кэйи до сих пор загадка, почему Рагнвиндр ему наливает, ведь на вид этому мальчику не больше тринадцати лет. Иногда здесь бывала и Джинн: однажды Кэйа застал её здесь не в лучшем состоянии. Кажется, она звала Ванессу.       Сейчас это место как нельзя лучше подходило к его ситуации. Сгущались тучи — Кэйе казалось, что вот-вот они полностью закроют солнце и начнёт накрапывать мелкий дождик. Как бы не хотелось возвращаться обратно промокшим до нитки. Он обогнул статую семи Архонтов и плюхнулся прямо под корни могучего дерева. Оно огромное даже по меркам дуба: кажется, его нужно окружить не менее чем пяти людям, и только тогда у них получится замкнуть кольцо вокруг. Мягкий мох под ним прогнулся, а Кэйа повернулся набок, чтобы сплюнуть лепестки, снова появившиеся у него во рту. Огромные корни дерева уходили куда-то вдаль, а один даже служил своеобразным мостиком через какую-то речку, бегущую из самого Драконьего Хребта. На них и облокотился Кэйа, прикрыв свой глаз. Он слишком устал от всего происходящего, пожалуй, начиная с событий четырёхлетней давности. Выносить это было всё сложнее, а Кэйа уставал и загибался всё сильнее. Возможно, если бы рядом с ним был Дилюк, всё было бы куда проще. Он бы точно смог найти лекарство от этой болезни, успокоил бы его, напоил вином из своего погреба.       Он предался счастливым мечтам: они с Дилюком, вместе, охраняют Мондштадт. В Ордо Фавониус, как сам Кэйа, или тайно, как Дилюк, они рядом, они доверяют друг другу. И Крепус жив. Иногда журит их за какие-то шалости или провинности, помогает им в штурме крепостей или подземелий с ловушками — делом рук, несомненно, Орден Бездны…       Альберих снова сильно откашливается. Кровь пачкает рубашку, внутри всё горит адским пожаром. Это невероятно больно, словно он выкашливает почку вместе с проклятыми цветами.       Пасмурнеет, и ему нестерпимо клонит в сон. Альберих сопротивляется — боится тех цветов, что приснились ему в последний раз. Это неясный детский страх, словно тот живой куст может отобрать у него… всё, что ему дорого. Те самые воспоминания, связанные с Дилюком, самого Дилюка. Отнимет, спрячет где-то в недрах земли, а сквозь его сокровище прорастут разные разные цветы. Они будут так же переливаться перламутром, а листья пригнутся от несуществующего ветра. Неужели, такое происходит со всеми? Неужели эти цветы отнимают у всех самое-самое дорогое?       А потом до Кэйи снисходит с самой Селестии такой страшное озарение, что его живот скручивает, но не от очередного приступа болезненного кашля, а из-за одной единственной маленькой просочившейся в мозг мысли. Такой страшной и ужасающей, что Кэйе хочется проблеваться прям здесь, под этим священным деревом. Сам факт того, что он находится в этом месте в таком состоянии уже ему противен, словно он оскверняет эти места, которые клялся защищать (жаль, о самого себя не смог защитить). Он отгоняет эту мысль от себя, но она лишь въедается глубже, прячется между стеблями цветов, играет в прятки. Заставляет Кэйю посмотреть в лицо кошмару: Принять факт любви к Дилюку Рагнвиндру.

***

      К вечеру над Мондштадтом сгустились тяжёлые серые тучи. Сквозь них не пробивались даже самые сильные лучи солнца, и город погрузился в тягучий давящий сон. Заснула пышно цветущая зелень вокруг крепости города, осели к земле небесно-голубые одуванчики. Одни лишь поблёкшие ветряные астры продолжали неистово крутиться, как маленькие колёса рядом с водопадом. Не слышен был перезвон крыльев хрустальных бабочек под Священным Дубом, рядом со статуей Архонтов. Грохот воды, серыми тоскливыми брызгами разбивающимися о пороги, словно отстукивал печальный похоронный ритм, а поднявшийся ветер разносил по всему региону чёрную скорбь. В вышине слышались громовые раскаты, словно к Барбатосу решила наведаться сама электро Архонтка. Глухие удары в облаках, словно там происходило какое-то сражение, заставило городских кошек, имевших обычай собираться у таверны Кошкин Хвост, спрятаться под деревянные карнизы. С прилавка Флоры пропали выставленные образцы различных цветов, а волшебное пение птиц в дуэте с бардами вовсе растворилось в отяжелевшем воздухе запылённых улиц. Город затих в ожидании стихийного бедствия.       Даже в такие моменты рыцари Ордо Фавониус обязаны нести свою службу и патрулировать окрестности. На брусчатой дороге мелькали люди в чёрных плащах, словно были не защитниками Мондштадта, а предвестниками несущейся в регион Смерти. Под симфонию грохота в небесах они один за другим расположились на выложенной камнями стене. Сгущался туман, увидеть что-то дальше ста метров становилось всё сложнее и сложнее. Хвала Архонтам, дождь запаздывал, и рыцари наслаждались последним часом в сухих плащах. Признаться, монстры вряд ли отважились на штурм неприступной крепости в такую погоду, но подстраховаться стоило всегда, в особенности в отсутствие магистра. На самих стенах тоже было относительно тихо, каждому хотелось поскорее отработать своё и вернуться либо в уютный дом, либо в таверну. — Капитан Кэйа? — послышался недоверчивый хриплый голос одного из рыцарей на стене.       Ещё две фигуры в плаще обернулись.       К ним приближалась фигура в таком же тёмном одеянии, из под капюшона которого выглядывала синяя прядь. Человек снял капюшон и одарил коллег морозящим взглядом капитана рыцарской кавалерии. Каждый рыцарь Ордо Фавониус знает: в глазе капитана кавалерии — мёртвые льды, в которых легко потеряться заблудшему путнику. В центре плавает одинокий кристаллик, способствующий странному наваждению остальных. Второй глаз скрыт чёрной — пиратской, как любит шутить Альберих — повязкой. Что скрывается под ним достоверно никому не известно. Ходят слухи, это как-то связано с родителями капитана, что оставили его некогда около винокурни клана Рагнвиндр. Немногие замечали, что когда Кэйа, сидя за барной стойкой после нескольких кружек Полуденной смерти, рассказывал о своей первой встрече с Крепусом, владелец таверны постоянно так морщился, будто его заставляли проглотить лимон, и вечно отлучался куда-то на второй этаж таверны. — Как вы тут без меня? — деловито спросил Кэйа у остальных рыцарей патруля, облокачиваясь на зубцы крепости. — Не так весело, как хотелось бы, — со вздохом ответил один из них в тон капитану, — Вы уже пришли в форму? — Как бы не так, — хрипло хохотнул Альберих и перегнулся через преграждение, чтобы сплюнуть что-то тёмное вниз, — Пришлось постараться, чтобы меня отпустили хоть на такое задание.       Практически парой часами ранее всеми уважаемый капитан кавалерии старательно пытался выбить у действующей магистерки хоть какое-то задание для себя. После третьего нет ему пришлось бежать за библиотекаркой Лизой, объяснять ей всю ситуацию и умолять «договориться со своей же-… начальницей». Собственно, обольстительные речи Кэйи дело никак не решили, и он потратил ещё полчаса, доставая Джинн и Лизу различными просьбами о заданиях. В конце он умудрился выторговать себе «помощь новеньким рыцарям в патруле вокруг города». По мнению Кэйи, так занятия понуднее не придумаешь, но дело грозило обернуться так, что магистерка, не выдержав, выставит его за дверь и отправит либо к Барбаре в крепость, либо лечиться домой.       Сейчас Джинн неодобрительно смотрела из окна своего кабинета на застилающий окрестности непроглядный туман и хмурила брови. Лиза напротив неё внимательно на неё посмотрела: — Зачем ты отпустила его? — Сама не знаю… — магистерка покачала головой, — Он бы не успокоился, пока не получил бы хоть какое-то задание. Тем более, судя по словам мастера Дилюка, ему ещё хуже, чем мы думали. Ещё выкинет что-нибудь такое, это же Кэйа. — И поэтому ты позволила ему идти на работу в такой туман? — Не смеши меня, фыркнула Лиза, — Не после того, как он испачкал своей кровью твой рабочий стол и пол. — У меня нет абсолютно никаких оправданий тому, что я сделала, — наконец сдалась Джинн, — Я хочу сделать его немного счастливее сейчас. — Главное, что я сейчас здесь, — разрешил себе улыбнуться Кэйа. На его зубах виднеются какие-то бордовые подтёки, — Не дам вам умереть от скуки в таком тумане. Как насчёт историй об Ордо Фавониус? — Расскажите нам о Полуночном герое! — попросил один из рыцарей. — Хо-хо, о нём? Смотрите в оба, и может сами сможете увидеть его мастерство сегодня, — пошутил Кэйа.

***

      Дождь начал накрапывать через полчаса после прихода Кэйи, а через какие-то двадцать минут он превратился в сильный ливень. Плащи уже мало чем спасали, особенно под усилившимся ветром. Из города доносился скрежет и стук деревянных ставней, а обещавшая быстро закончиться гроза превратилась в настоящий шторм. Альберих отказался накидывать ткань на волосы, и синие волосы трепались позади него, пока он показывал одному из рыцарей один хитрый приём с одноручным мечом.       Дилюк стоял поодаль на черепичной крыше одного из трёхэтажных домов. Плащ точно так же развевался, только волосы были скрыты капюшоном, а на лице — маска. Маска полуночного героя. Рагнвиндр хмурится, плотно сжимает губы. У него с собой одноручный меч и цепь для дальнего боя, но в такую погоду не понадобится не то, ни другое.       Капитан кавалерии отходит чуть поодаль — видимо, закончил обучение одного из рыцарей. Он уселся на зубцы (хотя Джинн настрого запрещает так делать!), свесив ноги вниз по другую сторону и уставился куда-то вперёд. За туманом, там, далеко, скрывается огромный Драконий хребет. Там люди замерзают насмерть. При одной этой мысли лицо Альбериха тронула нездоровая ухмылка. Да, там они умирают: гильдийцы-искатели приключений, офицеры и рыцари Ордо Фавониус. Простые жители, решившие полюбоваться экстремальными «красотами» ледяного пика. Все умирают. Как герои. Герои-идиоты, решившие бросить вызов стихии и пойти покорять заснеженные шипы в одном лёгком плаще или пальто. И он тоже умрёт. Только, никто не знает когда. И как. Чтож, Дилюк точно порадуется. Может, магистерка всплакнёт, а потом вернётся к очередным запросам по поимке сбежавшего кота или доставке еды. Всё будет как всегда. Только без Кэйи. Без предателя Альбериха, засланца из павшего королевства, которое возомнило себя выше богов.       Полуночный герой приседает для прыжка. Это легко: обогнуть несколько труб для дымоотвода, перепрыгнуть одну из улиц, подобраться ближе к крепости. Возможно, остальные рыцари даже не заметят его появления.       Кэйе кажется, что скоро придёт конец его мучениям. Словно его страданиям осталось совсем чуть-чуть, совсем немного. А вот что будет дальше — свет или гнилая земля, это…       Сбоку слышится шорох. Чуткий военный слух Кэйи улавливает даже незначительные звуки, обычно предостерегающие о монстре. Он перебрасывает ногу и спрыгивает на камень, готовясь к удару.       Перед ним на возвышении стоит фигура в чёрном плаще. Она медленно снимает капюшон, и под грохот молнии Альберих видит рассыпавшиеся по тёмной материи яркие кроваво-красные волосы. Живот скручивает, Ведь перед ним стоит Дилюк Рагнвиндр. — Кэйа, нет времени на приветствия, это срочно, — прерывает раскрывшего рот капитана Дилюк, — Это о твоей болезни. — Моя болезнь — абсолютно не ваше дело, мастер Дилюк, — хмыкает Альберих, — Лучше наденьте капюшон, рядом мои коллеги. — Сейчас не до них, — Дилюк спрыгивает и подходит ближе для нормального диалога, — Я бывал в Иназуме. Твоя болезнь оттуда, она называется ханахаки. — Я очень рад, что теперь стал чуть более осведомлённым в этом плане, но— — Кэйа, ты умираешь, — не сдержался Дилюк, — Ты умрёшь, если не скажешь, в кого ты влюблён. — Чего… — опешил Кэйа, — С какой стати- — С такой, что тот, в кого ты влюблён, должен полюбить тебя в ответ, понимаешь? В этом и есть суть болезни, — выпалил Дилюк на одном дыхании.       Кэйа Альберих замер, так и не закрыв рот. — Ты. В кого-то. Влюблён, — повторил Дилюк, — Из-за этого в тебе растут цветы. От твоей любви. И ты вылечишься, только если— — Если он полюбит меня в ответ, — глухо закончил Кэйа, дрожа. Он посмотрел на свои руки в перчатках, потом поднял взгляд на названного брата.       И теперь всё встало на свои места. Он вылечится, только если он признает свою любовь к нему. Поэтому его преследовали такие странные мысли и сны. Поэтому он чувствовал себя так всё это время. — Что значит «если он полюбит меня в ответ»? — непонимающе переспросил Дилюк.       Кэйа в шоке смотрит на него, словно впервые видит Дилюка.       А затем его выворачивает прямо на аристократа. Рвота, смешанная с кровью, лепестками цветов и даже зелёными гнилыми стебельками. Всё это попадает прямо на Дилюка.       А сам Кэйа падает на колени, и в такт каплям дождя по камню начинают стучать чужие слёзы.