мёртвый венок

      В Мондштадте начался сильнейший шторм. Дождевые капли бьют по крышам домов и деревянным доскам балкона, по улицам эхом разносятся удары соприкосновения дождя и камня, которым мощёны дороги. На улице — ни души, ни единого живого существа. По укрытиям попрятались птички и кошки, покинули свои посты Катерина рядом со штабом гильдии искателей приключений и Марджори у входа в сувенирную лавку «Великолепие Ветра». Даже если и появился бы смельчак, что вышел на улицу, не боясь сурового и стремительного ветра, злого дождя и холода, он бы не увидел второго такого героя. Весь город застелил густой мутный туман, он осел на весь регион от гор Буревестника до самого Логова Ужаса Бури, и судя по отчётам «метеорологов» с мыса Веры, только к следующему дню он мог, подгоняемый более благосклонным ветерком, переместиться дальше на Драконий Хребет, а оттуда распространиться дальше на окраины земель Ли Юэ и захватить Фонтейн. Сейчас же он плотно закрыл матовой завесой всё в Мондштадте, укрывая от обычного людского глаза радости и невзгоды дальше пять метров. Всё вокруг потонуло в тумане, умерло на мгновение и замерло в ожидании тёплого солнечного счастья и сияющего чистотой неба.       Группка рыцарей-новобранцев Ордо Фавониус стоит около одной из башен и внимательно смотрит на окрестности, сейчас представляющие собой одно дерево, что растёт в метре от стены; а на другом её конце, в ста метрах от рыцарей перед фигурой в плаще с горящими красным волосами, сейчас поблёкшие и отяжелевшие под дождём, на колени пал капитан кавалерии. Дилюк Рагнвиндр стоит в полнейшем шоке, не в силах вымолвить ни слова, не может издать ни единого звука. Настолько он ошарашен, даже не замечает, как холодные капли скатываются ему за шиворот, как неприятно ему в мокрых перчатках. Всё его внимание заковано на Кэйе Альберихе, который только что облевал его плащ и сапоги. Дождь усиливается с каждой минутой, превращается в мощнейший водопад, но ни Кэйа, ни Дилюк внимания на это не обращают. Один утянут в свои мысли водоворотом, а другой сотрясается в муках душевных и физических. Альберих стоит, оперевшись руками на камень. Они трясутся, это видно даже сквозь накидку, из неприкрытого глаза течёт одинокая слеза, а сам рыцарь дрожит от боли. Он сплёвывает ещё несколько раз и смотрит прямо на собственную рвоту. Слышит чей-то полный отчаяния всхлип и не верит, что это его собственный: даже это не похоже на обычную тошноту, он словно выблевал все свои внутренности, вместе с кровью и цветами. О да, цветов тут больше всего: тут и стебли, и листья, и где-то видно даже корни. Кэйа жмурится, чтобы не видеть всего этого ночного кошмара, чтобы не видеть все эти цветы. Чувствует, как по горлу снова приливом поднимается очередная волна тошноты. Неужели, он не выблевал всё до конца? Даже страшно представить, что в следующую секунду окажется на куче переваренной еды. Его разрывает на частт, внутри кто-то выжигает символы на желудке. Он сейчас с радостью бы умер: пусть в него ударит молния, пусть его бывший названный брат от омерзения сбросит его со стены. Пусть он умрёт прямо сейчас. Всё лучше, чем его нынешнее положение. Он открывает рот, чтобы вдохнуть, и с губ капает окрашенная алым слюна. Она тут же растворяется в луже, созданной дождём. Он пытается приподнять непривычно тяжелейшую голову, но натыкается лишь на испачканную ткань. Там тоже одни лепестки да бутоны, некоторые даже белые, почему-то не испачканные содержимым чужого желудка. А может, этот проклятый дождь уже успел омыть их своими каплями, и они теперь раскроются с восходом солнца прям на чужой одежде. — Кэйа… — Рагнвиндр еле справлялся со своими эмоциями, он тонул в них, тонул в страхе и в шоке, но не мог позволить себе упасть сейчас, — Ты можешь дышать?       Он молниеносно опустился вниз, не обращая внимания на облёваный низ и взял Кэйю за подбородок. Альберих очень слабо дёрнулся, но голову расслабил, позволив Дилюку посмотреть на него.       Это был первый раз спустя четыре года, когда они посмотрели друг другу в глаза. И Дилюк с ненавистью к себе отметил, что очень соскучился именно по этому взгляду Альбериха; как и Кэйа вдруг глупо понял, что очень скучал по Дилюку. Это было словно мимолётное воспоминание, почему-то старое и забытое, как будто ты почему-то перестаёшь слушать своё любимую песню, а потом находишь любимую утерянную и напрочь забытую кассету по новой. Слушаешь её спустя многие годы разлуки, и вспоминаешь всё по-новой, и тебя неожиданно переносит на месяца, а иной раз и на годы в прошлое. — Я не могу дышать… — наконец хрипло выдавливает Кэйа, — Потому что ты сейчас рядом со мной. — Да ты тот ещё идиот, — фыркает Дилюк и отвешивает ему слабый подзатыльник, скорее, чтобы привести в чувства.

так и не узнав что кэйа не шутил когда произнёс эти слова

— Слушай, я не,…— он снова прервался, чтобы откашляться и выплюнуть остатки еды на камень, — Я не специально на тебя блеванул.       Наступило молчание. Серьёзно, это первое, что Кэйа ему сказал? — Капитан Кэйа, если бы вы сделали это ещё и специально, то я бы сбросил вас с этой крепости, — мило улыбнулся Дилюк. — Приятно слышать знакомые нотки в вашем голосе, — сообщил Кэйа так, словно они как всегда случайно пересеклись в таверне. Сейчас Кэйе интересно, почему они постоянно виделись там и не специально ли он запомнил расписание Рагнвиндра на замену Чарльза, чтобы снова встречаться с названным братом. — А мне не очень приятно находиться в таком положении, — Дилюк наблюдает, как Альберих предпринимает практически безуспешные попытки подняться на трясущихся ногах. Интересно, это тоже один из симптомов болезни?       Встать у него получается только на третий раз. Он хватается за протянутую Дилюком руку в перчатке, держится за неё обеими ладонями, словно чуть отпустит — и его унесёт ураганом далеко за пределы Мондштадта. Кэйю всё ещё потрясывает, даже когда он стоит и смотрит прямо на того человека, с которым провёл всё детство и который сейчас мечтает о нём забыть. С этим он прогадал, ведь в данный момент Дилюк пытается спрятать своё отвращение, глядя на капитана: он похож на оживший труп. Кожа превратилась из смуглуй в какую-то грязевую, глаза и щёки впали, глаза — те самые глаза, которые раньше светились, а плавающая среди льдов звёздочка-зрачок светилась даже в темноте — теперь это было похоже на голые мёртвые льды. Таким точно можно напугать какого-нибудь ребёнка. Впрочем, даже взрослый мог бы встревожиться, глядя на Альбериха.       Кэйа протянул руку, словно проверяя, не растворится ли сейчас Рагнвиндр в дожде. Не покинет ли его тот, который заставляет сгнивших в животе бабочек бешено танцевать в смертельной пляске? Дилюк перехватил чужую руку, с подозрением глядя на него. Кэйа видит его насквозь. Понимает: не простил. — Не думай, что ты мне более не противен, — разрубил он зарождавшиеся комочки надежды в чернилах, — Но Мондштадту нужен хороший защитник. Просто скажи, в кого ты там влюблён, только это поможет тебе вылечиться. — Дилюк, прости, — пробормотал Кэйа, смотря ему прямо в глаза. Дилюк вздрогнул. Он сейчас не ослышался? Это не игра его разума, танцующего в шторме? — Я здесь не для этого, — отрезал он, — Сейчас меня волнует- — Дилюк, прости меня, дай мне всё объяснить… — Меня плохо слышно? Я из-за тебя и твоей болезни мотался на другой континент, а ты не можешь хоть раз перестать прикидываться тупицей и послушать меня? — Чего… — остолбенел Альберих, — Где ты был? — Какая к чёрту разница? — вскипел аристократ, — Сейчас не в этом дело, просто- — Дилюк, пойми меня, — предпринял Кэйа последнюю попытку. Слова давались сложно, он словно выдавливал их из себя. Словно он не мог больше говорить, — Я не могу тебе сказать. И не скажу кому-либо другому. Ты просто не понимаешь… — А ну-ка просвети меня, — развеселился он. Такого родаэмоциональные качели ему несвойственны абсолютно, но, кажется, ещё хоть одно слово Кэйи, и он сойдёт с ума. — Я не могу. Дилюк, — ноги рыцаря снова начали подрагивать, — Пожалуйста, прости меня, если можешь. — Тебе что, цветочки мозги выели? — начал было Дилюк. Закончить он не успел, так как в следующую секунду ноги Кэйи подкосились, и он шлёпнулся набок, ровно слева от лужи рвоты. — …понятно, — хмыкнул Дилюк. Он услышал сквозь пелену дождя крики рыцарей. Кажется, зовут Кэйю.       Шторм только усиливался, раскаты грома становились всё внушительнее, земля от них начинала дрожать. Неспокойный вечер. — Я добежал до соседней башни, — выпалил запыхавшийся рыцарь, натягивая капюшон ещё ниже, — Его нигде нет. — Может, его на какое задание вызвали? — предположил второй. — А чё у тебя с задом? Описался от страха что ли? — А, это, — прибежавший рыцарь обернулся. На месте таза на плаще виднелось грязное пятно, — Поскользнулся на какой-то луже грязи, пока бежал. — И всё-таки, — заметил рыцарь на посту, — куда же капитан подевался…

***

      Ослабевший, Кэйа лежит в чужой постели в одной расстёгнутой рубашке из гардероба хозяина винокурни. Глаз затуманен, поддёрнут серебристой дымкой, они почти как стеклянные, но в уголках видно затаившиеся крупинки слёз; а чужой рот приоткрыт, чтобы было легче хватать воздух. Для этого аристократ подкинул дров в камин и нараспашку открыл окно, впуская кислород в комнату больному. Сам он сидел напротив него в кресле, подперев щёку рукой и слушал то ли чужое неспокойное и хриплое дыхание, то ли старался вымыть все тревоги постукиванием дождя по карнизу и деревянному подоконнику. Он снял свой плащ за ненадобностью, и сейчас не подозревал, что хитрый одноглазый капитан любуется его ключицами.       Кэйю больше не тошнило, хотя Дилюк попросил слугу поставить рядом с постелью ведро на всякий случай. Сам Альберих резко вспомнил, как комфортно ему было с Дилюком в детстве, как часто Рагнвиндр болел и как Кэйа проводил с ним бессонные ночи, следя за состоянием брата. — А помнишь, как ты болел в детстве? — тихо начал он, слабо улыбаясь. — Капитан Кэйа, спите уже, — отмахнулся Дилюк. — А что потом? Будете выпытывать у меня мою любовь? — Так вы признаётесь, что в кого-то влюблены? — Кто бы посторонний послушал, так точно со смеху упал, словно мы не взрослые люди, а дети годовалые, — заметил с полуулыбкой Альберих. — Мне без разницы, пусть этот разговор слышит хоть весь Мондштадт, речь идёт о твоей жизни. — С каких это пор ты так беспокоишься за шпиона Каэнри’ах?       Дилюк посмотрел на Альбериха так, что тот даже немного вжался в подушку. — Знаешь, — заговорил наконец Кэйа после затянувшегося молчания, — Между нами много недосказанностей. — Да что ты говоришь, — хмыкнул Рагнвиндр, — Я не намерен с тобой это обсуждать. — Предпочитаешь продолжать бежать от прошлого? — Кто бы говорил, принц Альберих, — съязвил Дилюк. — С твоих слов, мне осталось немного, так? Можем мы хоть немного поговорить? Ради меня, пожалуйста. — Приведи мне хоть один пример, почему помимо спасения жизни предателя моей родины я должен ещё что-то для него делать? — Дилюк, пожалуйста, я… — Альберих глубоко вдыхает и закрывает глаз, смахивая слезинки, — Я скучаю.       Рагнвиндр поднялся с кресла, поправляя перчатки. На какой-то момент Кэйе показалось, что Дилюк сейчас врежет ему за эти слова. Врежет, изобьёт до полусмерти, придушит и вывернет наизнанку. Но вместо этого он лишь обессилено плюхнулся обратно на сиденье: — Валяй. И только попробуй мне сейчас соврать.       Кэйа шмыгнул носом. — Мне очень многое нужно тебе сказать. Я даже не знаю, с чего стоит начать. — Давай с того момента, как ты в такой же ливень примчался на винокурню, куда только что привезли его со словами: «Я шпион из Каэнри’ах», — предложил Рагнвиндр с ядовитой улыбкой на лице. — Пожалуйста, Дилюк, — прошептал Кэйа, — Я не знал, как это правильно сформулировать. Сложно сказать, что я вообще был шпионом… Думаю, меня там давно уже списали со счетов. Дело в том-       Снова кашель. Дилюк вздрогнул, глядя на муки Альбериха во время кашля. Последний после секунд десяти приступа наклонился к ведру и сплюнул кровь и лепестки туда. Он повернул голову, всё ещё вися над ведром со словами: — Не думаю, что я когда-либо был шпионом, — он вернулся в прежнее положение, — Это просто моё первое воспоминание: некто держит меня за плечи и говорит что-то вроде «последней надежды» или «веры в нацию»… плохо помню, что и зачем я должен был делать, — впервые чистосердечно признался он. — Тогда… Зачем ты сказал мне это тогда?       Ответом ему послужил одиноко стучащий по черепице дождь. — Кэйа, — снова привстал Рагнвиндр, — Скажи- — Дилюк, мне плохо. Отойди от меня, прошу.       Дилюк Рагнвиндр мнётся, прежде чем произнести эти слова: — Я тоже очень сильно скучаю по тебе, Кэйа.       Слышится раскат грома, комнату на миг заливает белым светом. — Я не могу, Дилюк! — вскрикивает вдруг Альберих, — Слышишь меня? Не могу! Я ненавижу себя, Каэнри’ах и эти проклятые цветы. — Кэйа, — он подходит ближе к брату, которого, видимо, начало лихорадить, — Возьми себя в руки-       Он затыкается не потому, что его перебили, а потому, что в считанные минуты оказался на одеяле прямо перед Кэйей, который дёрнул его на себя. — Ты… ты чего, — не понял Рагнвиндр, пытаясь встать. — Ты обещаешь мне, что кого бы я не назвал, он ответит мне взаимностью? — Я- — Пообещай! — отчаянно умоляет он, — Обещай мне! — Даю слово Дилюка Рагнвиндра.       Кэйа берёт его за воротник рубашки и тянет на себя. Дилюк замирает в шоке, не в силах даже отодвинуться.       Это было беспорядочно, неправильно и хаотично; здравый, ещё не поражённый цветами, мозг отрицал это разрушительное влечение к Дилюку, а сердце, давно растворившееся в цветочном поле, желало его полностью, духовно и физически. Ему отчаянно хотелось и ласк, и поцелуев, но в то же время его лихорадило от одного лишь грубого, ледяного взгляда, коим одаривал Рагнвиндр Кэйю и выжигал его душу полностью вместе с цветами. Это неописуемое восхищение нахлынуло на него внезапно вместе с одним лишь чужим касанием, это нездоровое обожание овладело его телом от головы до самых кончиков пят. Его кружило на карусели с невероятной скоростью, так, что всё вокруг смазывалось в размытые огни, швыряло морским прибоем на острые скалы; он низвергался в Бездну и вместе с тем возносился вверх в Селестию. И всё это время в мыслях — один Дилюк, перед его одурманенным цветами взглядом пылающие алой кровью локоны, тёмные золотые глаза и веснушки, раскинувшиеся созвездиями на чужих щеках, каждую из которых Кэйа знал наизусть, выучил ещё в детстве. — Прости меня, Дилюк. Я такой отвратительный, — Слёзы на смуглом лице в пламени свечей — словно горстка кристально-чистых самоцветов на щеках и скулах, — Давай проверим, как целуются.       И это словно говорит не он, насквозь проросший цветами, потерявший дорогого себе человека и погрязший во льдах — Дилюк слышит в этой фразе эхо прошлого, эхо их детства. « — Эй, Дилюк, — снова заговаривает Кэйа, — А ты целовался когда-нибудь? Прямо по-настоящему? — По-настоящему? Прям со слюнями? — Да! Долго-долго. Я видел вчера, когда мы шли по городу: там Маргарет целовалась с каким-то другим мондштадцем. — И как? Красиво? — по-детски наивно заинтересовался старший. — Не знаю, выглядело странно. Но Маргарет вроде была счастливой… — он задумался, — А давай проверим! — и вдруг точно вскакивает. — Проверим… как целуются? — заговорщически уточнил Дилюк. — Да, по-настоящему!» — Только не говори, что ты… — Дилюк оглаживает чужое лицо, вытирает жемчужины слёз со щёк. — Я уже говорил тебе, насколько я отвратителен?       Дилюк целует Кэйю первым. Он не думает о мотивах и причинах поступка: сейчас на это просто нет времени. Если бы оно было, рациональность его действий — последнее, о чём он собирается думать. Он наконец-то понял, о чём тосковала его душа все четыре года разлуки с Альберихом. Не по кончине отца, а по Кэйе, который успел стать для него всем миром за это молниеносно пролетевшее детство. Рагнвиндр касается чужой оголённой шеи, прижимается ближе, чувствует в своём рту чужой язык, и этот момент становится для него самым прекрасным за всю его жизнь. В голове лишь на повторе крутится «я тебя люблю», он ощущает себя вознёсшимся в Селестию. Кэйа для него — осквернённый цветами Бог, Архонт, о чьём элементе он грезил бы всю жизнь. И сейчас он касается его, сидит на Альберихе почти полностью и отчаянно целует его.       Пальцы Кэйи путаются в шнуровке рубашки Дилюка, и ему приходится помогать с этим не глядя, всё ещё жадно целуя. Рагнвиндр рядом, он словно держит его над разверзнувшейся пропастью, зовущей его на родину, в Каэнри’ах. Дилюк быстро расправляется с оставшейся одеждой, и она летит вниз с постели. До этого они в детстве не заходили, учась целоваться друг на друге, и теперь заново вспоминают счастливые дни, воспоминания о которых стремительно утекают песком сквозь пальцы. Кэйа любит в Дилюке всё, он вспоминает, как с восхищением и бабочками в животе слушал его речи в таверне. Теперь же бабочки, которых он самолично усыпил, снова пробудились, выписывая внутри сумасшедший вальс среди лабиринта из цветов.       Кэйа пихает Дилюка в грудь, заставляя отстраниться. Он непонимающе смотрит на Альбериха, и постепенно на привычно бледном лице проступает шок от только что совершённого. — Ты не так по…— начинает Кэйа извиняющимся тоном, не боясь смотреть ему прямо в глаза, но в следующую секунду зрительный контакт прерывается, и у Альбериха проступают слёзы от режущего слух кашля. Зубы теперь в кровавых разводах, на языке — лепестки цветов. — Кэйа… — шепчет Рагнвиндр, ещё более отстраняясь. — Не смей уходить, Дилюк, — просит он и тянет оголённое тело на себя, — Не тогда, когда пообещал.       Дилюк перехватывает инициативу, ложится почти всем своим телом на Кэйю и целует целует целует. Альберих между тем ведёт рукой по позвоночнику, каждый позвонок которого сейчас ощущается подушечками пальцев. Альберих осознаёт, что об этом он мечтал. Заразившись ханахаки, он только более остро ощутил тоску по любимому человеку. Хорошо, что под влияние попал он, а не Рагнвиндр. Потому что Дилюк — лучшее, что с ним случалось.       Кэйа чувствует, как Дилюк оставляет отметины на его смуглой шее, и ему хорошо от одного только факта, что они останутся на долгое время. — Не смей останавливаться, — ещё раз шепчет он, скользя пальцами со спины дальше вниз, ровно между двумя половинками ягодиц.       Дилюк в ответ полустонет что-то нечленораздельное, зарывается в синие волосы и закрывает глаза в наслаждении. Потому что он слишком тосковал по нему, потому что Кэйа для него вовсе не названный брат, как хотел бы того Крепус. Он любит Кэйю, и не позволит ему покинуть Дилюка снова.       Член Альбериха давно встал, и Дилюку становится неудобно лежат на нём сверху. Приходится отвлечься от чужого тела и сесть верхом, точно седлать лошадь. Кэйа снизу лишь хрипло смеётся и вводит один палец в чужой анус, смоченный слюной во рту Дилюка. Рагнвиндр ёрзает от неприятных ощущений, так как такое не практиковал ни с кем, мычит что-то и сжимает пальцы в кулаки. Кэйа гладит его по тазу, груди и берёт за подбородок. Им обоим невероятно хорошо, настолько, что каждый из них не задумываясь согласился вечность провести здесь.       После второго пальца у Дилюка внутри старовится посвободнее. Он хрипит, надрачивает Кэйе, пока собственный член оставлен без внимания. Как же он мечтает, чтобы Альбериху было хорошо, безумно хорошо, он готов сделать что угодно для этого. Поэтому готов лишь глубже насаживаться на чужие пальцы, своими ногами сдавливая чужие. Когда Кэйа заменяет пальцы своим членом, входит одним толчком, и Дилюк сладко стонет. Альберих темп не наращивает, ему хорошо от ритмичных толчков. Рагнвиндр постанывает, не знает, куда деть себя, кроме как вцепиться в чужие плечи. Его плотью теперь занят сам Альберих, он надрачивает, закрывая пальцем уретру, массирует член у окончания, и Рагнвиндр готов сойти с ума от этих движений, от этого момента, от всего происходящего.       Через какую-то минуту Альберих нащупывает чужую простату. Дилюк начинает вздрагивать от каждого толчка, его кидает из стороны в сторону от наслаждения. Он тяжело дышит, смотрит на Кэйю обезумевше. Он не выдерживает и кончает без предупреждения от толчков и стимуляции прямо на Альбериха, который тоже был на краю и через мгновение спустил, едва успев вынуть член из чужой задницы.       Дилюк в шоке смотрит на Кэйю, не может сказать ни слова. Сейчас он не может говорить, не в силах обсуждать что-либо. Ведь он только что занимался сексом с Кэйей, которого до этой ночи ненавидел, и которого винил в смерти отца. — Дилюк, я…— снова попытался заговорить Альберих, но он лишь вздрогнул и выплюнул большое количество крови на Рагнвиндра и через секунду отключился.

***

      Кажется, дождь прекратился. Не исключено, что он может начаться с новой силой, но Кэйе всё равно. Он не планирует возвращаться домой. Он в спешке накидывает на себя плащ — тот самый, в котором его накануне тошнило на Дилюка, окидывает прощальным взглядом комнату, запоминая каждую деталь, и уходит, аккуратно прикрывая за собой дверь, оставив после себя лишь едва уловимый шлейф цветов, несущих смерть.       Над Мондштадтом повис серебряный диск, который виден в только недавно облачном небе.       Широкая дубовая дверь глухо захлопывается за спиной Кэйи. Он вдыхает полную грудь очищенного грозой воздуха. Темнота рассеивается в лучах лунного света и теряется среди чернеющих кустов виноградной лозы. На винокурне всё как и всегда — как и было десять лет назад. Только сейчас во мраке ночи слышится хрупкое сожаление, а обрамлённый серебром круг в ночном небе поёт балладу о разлуке. Дальше, за красивыми ровными рядами винограда расположилось маленькое озеро, из которого текут скоростные реки и водопадом прибывают в Солёные земли Ли Юэ. Каждый житель Тейвата здесь живёт своей жизнью, каждое звено среди мириад остальных встаёт на своё место в необъятной сети стихий. Один Кэйа здесь лишний, он не принадлежит этому месту. Его родина — прóклятая Каэнри’ах, что расположилось в тёмных землях за возведёнными крепостями отчуждения. Ему чужды свободные песни Мондштадта, его резвый лёгкий ветерок и просторный поля с кристальными бабочками; в отличие от путников в охоте за Одуванчиковым вином, ему некуда возвращаться: Кэйю не ждут позолоченные пики Заоблачного предела или покрашенные алым храмы, прячущиеся среди цветущих деревьев Юмэмиру или розовых сакур. А после своей смерти он не окажется среди звёзд на бескрайнем небосводе, что сейчас в ночном свете зовёт его за собой. Радушный Мондштадт принял его без раздумий, не зная, что Кэйа этому городу — как заражённый паразит. — Прости меня, если сможешь, — говорит Кэйа в ночную пустоту. Он бредёт вдоль кустов и теряется в лесу, окружающем винокурню. От слов Кэйи на втором этаже пробуждается от неспокойного сна Дилюк Рагнвиндр.