Anagapesis

Это невозможно назвать дежавю, оно именовалось по-другому. Место, которое бывало посещал Иван в течении многих лет, перестало казаться знакомым. Он вздрагивал и холодел, на него давили впечатления. Немало дней прошло, пока Гончаров не привык к тускло освещенным коридорам и комнатам подземных этажей штаба. Свет ламп слепил его. Изредка вдалеке весь день вспыхивали стоны, слышался тонкий жалостливый плач, хриплое бульканье… Но в роковой для Ивана день тяжкое бремя соскользнуло с его души вместе со способностью к несчастью. Откровенно пытки и издевательства Фёдора над ним более не мучали. Здесь находилось подобие операционной, где возможно было провести вскрытия либо простые пытки. В ней сиял автоклав, серебрились краны, столы, зубья, винты, всяческого рода лезвия. Зелёный огонёк, мигающий фонарь… скрип стола… короткий вскрик острой боли, потом тьма. Это снилось некоторое время Гончарову, после развлечений Федора над ним. На этот раз на этом месте оказался Накахара, за которым Достоевский лично приехал. «Он любил твои рыжие волосы, правда?». Всплески холодной воды по лицу не давали потерять сознание едва на секунду. Для начала, полураздетого Чую привязали к стене. Гнали по холодной кровавой плитке. Из-за невыносимая боли в животе и плечах тошнило, окружала одна красная муть. Но одно оставалось неизменным — невозможность двигать руками. Такие способы применила эта крыса, дабы Накахара не мог использовать способности? либо это не единственная причина? — Я устал от тебя. Эта фраза Достоевского у Ивана ассоциировалась лишь с одним — смертью.

***

Я изнывал в отсутствии Осаму: ничего на ум не шло, все из рук валилось, я по целым дням думал о нем… Я изнывал… но в его присутствии мне становилось не легче. Я в руках Осаму был как мягкий воск. Во всём его существе, отличительно живучем и красивом, была какая-то особенно обаятельная смесь хитрости и беспечности, искусственности и красоты, тишины и резвости; над всем, что он делал, говорил, над каждым его движением носилась тонкая, легкая улыбка. Разнообразнейшие чувства, лёгкие, быстрые, как тени облаков в солнечный ветреный день, перебегали то и дело по его глазам и губам. Утренняя свежесть, роса, приятный холодок… С своими рыжими блестящими волосами, открытой шеей с чокером и розовыми щеками Чуя был свеж, как утро. Он искал Осаму по всему офису, но нигде его не застал. Стоит проверить его у себя дома? Дазай не был требовательным к жилью, поэтому поселился в квартире недалеко от офиса мафии. Накахара для приличия постучал в дверь, но, к счастью, ответ был. В ином случае пришлось бы использовать запасной ключ, имеющийся также у Огая. Едва Осаму открыл дверь, он затащил за руку Чую и прижал к стене. С ходу видно, что он не был в здравом уме. Бинтованные руки проходились по всему туловищу, в том числе и заползали под одежду. — Стой-стой, не так сразу! Что с тобой?! — начал вскрикивать Чуя, в душе явно понимая, что не был против. Осаму начал действовать на чувства Накахары, ибо прекрасно понимал, что тому хотелось. Особое чувство страсти, очарования, а главное волнения впервые окатывало Чую в такой мере. Никто более не говорил столько ласк в его сторону. — Я буду должен тебе сотни поцелуев, — лежа под возлюбленным, говорил Чуя.

***

Достоевский сидел в старом кресле в своей домашней библиотеке, читая французскую классику в оригинале. После недавних пыток он узнал некоторые подробности о мафии путем шантажа, что если не скажут, то Дазай пострадает. Он отвратительно измотался в той комнате, и уже устал от одних мыслей об этом. Болели веки и глаза от недосыпа и стресса. Внезапно явился Осаму из темени среди полок, ибо теплый свет лампы не освещал достаточно. Он сел на пол, опершись руками и головой об подлокотник кресла. Дазай стал созерцать нежный перелив света и теней на лице Достоевского, его тонкие и изящные руки, перелистывающие страницы; он хотел запечатать эту нежность навсегда в памяти и хранить как священную икону. Он был так сосредоточен щенячьими глазами, что чуть не заметил то, как Фёдор отложил книгу на пол и сделал подзывающий жест, но Осаму не сразу понял и завис. Затем жест повторился, и Дазай резко встал и накинулся на Федора, уткнувшись носом в чужую шею и обхватив ее руками. Нет более приятного отдыха после мерзких картин стонущих и кричащих людей в крови.