всё, что тебя касается

Олег по привычке дважды вытирает ботинки о видавший виды резиновый коврик, крутит до щелчка застежку и, войдя в их с Сережей детдомовскую комнату, замирает на пороге, едва успев захлопнуть за собой дверь. Сережа всколыхнулся на кровати, стиснув в руках прикрывающий его плед, который впопыхах натянул на себя пару мгновений назад, не забыв смачно чертыхнуться.       — Я… Ты разве не за разбитое окно должен был…       Голые плечи напряженно сжаты, волосы больше напоминают гнездо на голове, а щеки и уши пунцовеют то ли от плохо скрываемого стыда, то ли от недавней физической нагрузки. А может быть, и от всего разом. Если б Олег не знал Серого, по выражению лица сказал бы, что тот сейчас расплачется — в настолько хаотичной смеси сплелись там раздражение, испуг, неловкость, обида, растерянность и какая-то еще не успевшая испариться дымка возбуждения. Синие глаза силились раскрыться еще шире, а тонкая ниточка малиновых губ — наоборот, сжималась все плотнее. Олег точно знал, что прервал своим появлением.       — Да там парень сознался пришел. Меня отпустили, — преспокойно хлопая глазами, ответил Волков, снова потянув на себя дверь, намереваясь выйти. — Ты это, — он слегка насмешливо улыбнулся, — занят, я смотрю. Как закончишь, постучи, ладно? Закрыв дверь, Олег сполз спиной по стене, запрокинул голову. От представлений о Сереже в момент физических наслаждений в пространстве их комнаты очень хотелось закурить, но сигареты остались там, внутри. Олег потер глаза — да, этот образ, явившийся ему в первые доли секунды, как он переступил порог, еще долго не оставит по ночам. Сережа, окончательно повзрослев физически, превратился из маленького, слегка неуклюжего рыжего утенка в… В общем-то все еще рыжего и до сих пор в чем-то неуклюжего, но тем не менее, как там было? Лебедя? Хотя сравнение с павлином при всех сопутствующих пришлось бы куда уместнее. А ведь Олегу нравилось даже то, что было. Сейчас легче, сейчас Серого можно было много-много целовать, обнимать, трогать так, как просто друзьям негласно запрещается, сейчас Серый не тушуется, переодеваясь прямо перед ним, совсем как в детские годы, не боится прилечь рядом почти раздетым и соприкоснуться кожей, разрешить дотронуться до покрытых пушком волос голеней да и сам, бывает, льнет, всем своим видом выпрашивая ответные ласки. Сережика теперь можно было сначала прижать к стенке, а потом прижать к себе, зарываясь в пахнущие ягодной хубабубой волосы.       Но секс… Сексом они до сих пор не занимались, и вся эта ситуация вновь сводила с ума, потому что Олег знал и видел уже слишком много, а, благодаря тому же Кипелову и другим исполнителям, чья музыка у его соседа по комнате вызывала эмоции от безразличия до головной боли, еще и в красках представлял, как это может быть с Серым. И могло бы это быть, к слову, прекрасно. Олег дрочил, в основном в общей ванной, запираясь и выворачивая напор в душе на максималку, что слабо спасало, учитывая едва ли способную заглушить хоть что-либо полуржавую струю воды, в заунывном всплеске разбивающуюся о заплесневелую кафельную плитку, но мальчишки так делали, поэтому Олег никаких мук совести не испытывал, разве что, на всякий случай был потише — а даже если услышат, пускай, все свои. С интимом в детдоме без сомнения туговато и никто из парней осуждать за одинокую дрочку не станет, тут каждому второму, кто постарше, «присунуть» хочется. Хотя его сам акт «присовывания» вроде даже не интересовал, с Сережей ему хотелось, без Сережи будет уже не то. И нечестно будет.       Он снова подумал о том, что успел увидеть. Надрачивал ли Серый на него? Срывался ли с его именем на губах, имел ли себя пальцами, стараясь задеть тот искомый комочек нервов, как близко был к разрядке? В первый раз это делает или просто Олегу повезло застукать? Да уж, повезло, вот так сказанул. Глаза выхватили предательски мало подробностей, но даже размышлений о них хватило, чтобы почувствовать, как наливается все в паху. Черт, Серый, ну зачем ты такой. В исчезающей надежде он пошарил по любимой кожанке из секонда, вдруг где-то сигаретка все же завалялась, или жвачка, да что угодно, чем можно занять себя, но нашарил что-то только во внутреннем кармане, да и то, совсем из головы вылетело, нес Серому: коробочку какого-то молочного напитка с оранжевым подобием медведя. И две полоски Дяди Степы. Клубничный напиток? С тихим сожалением он посокрушался, что так скоро расправился со стаканчиком кваса за семь рублей и распаковал полосатую трубочку. За дверью послышались шаги, сначала из угла в угол, одевается, должно быть, затем она и вовсе раскрылась.       — Ты серьезно?       Рыжая голова скорчила недовольную рожицу, глядя на Олега сверху-вниз. Олег хлюпнул молоком в трубочке.       — Шустро ты.       — Хорош, давай входи уже и побыстрей. И я тебя умоляю, воздержись от шутки. Сережа встал посреди комнаты, в штанах. И даже причесанный. Потер обнаженные запястья. Волков ждал, пока тот заговорит, но вместо этого юноша потоптался на месте, грустно бросив взгляд на распакованный клубничный напиток, от которого, похоже ничего не осталось, выпрямился, после чего снова закрылся и в итоге уселся на кровать, скрипнув матрасом. Олег, не дожидаясь приглашения, опустился следом, скрипнув во второй раз. Ладно, начнет сам.       — Чего тихушничаешь?       — А ты чего втихушку? — неожиданно серьезно и ровно парирует Сергей. — Да не смотри на меня так, Волче, тебе на подмыться минут семь от силы всегда достаточно было, а ты теперь, бывает, по полчаса торчишь. Все там моемся, думаешь, я не в курсе, чем в душевых занимаются?       — Зато сосед не спалит.       — Очень смешно.       — Серый, только честно, ты меня не хочешь? Раз понимаешь и все равно шкеришься.       Только теперь Разумовский наклоняется, скрывая в пушистых прядях лицо, и нервно сжимает колени в ладонях. Не знает, как дальше сказать. «Господи, боже, Олег, умоляю, не смотри на меня сейчас». На плечо, нырнув за ворот белой футболки, мягко ложится рука, массируя у верхних позвонков, подбадривая.       — Это сложно объяснить.       — Я подожду. Это очень важно, Сереж. Для меня.       Последние слова Олег выдыхает у самого уха, хулигански прикусив мочку, так, что Сергея бросает в дрожь. Но больше не трогает: рука на шее успокоилась, накрытая поверх влажно-холодной ладонью в коричневых крапинках, вторая строго держит дистанцию.       — Как ты можешь думать..? Знал бы… Я просто… Я не готов. — Сдается Разумовский и Олег повторно выдыхает ему на ухо, — ох…       С шеи словно отвязали тяжеленный валун. А он вообще дышал между своим вопросом и ответом Серого? Похоже, нет, да и не важно. Хочет его, хочет! Сережка… Окончательно подтверждая, Разум добавляет:       — Боюсь еще.       В груди невыносимо щемит от нежности к этому рыжему недоразумению, и Олег себя отпускает: мажет поцелуи по прыгающей жилке на шее, пускает руку глубже, под футболку, другой оглаживая обточенные коленки. Ища признаки недовольства, поднимает голову, когда его нехотя отталкивают ладошками, но, не находя, успокаивается. Сережа корчится в улыбке.       — Ты не слышал, что я сказал, охальник?       — Так мне тебя теперь и поцеловать нельзя? — Олег хмурит брови в ответ на вопросительное выражение на лице Разумовского. — Серый, можно подумать, не ты тут пять минут назад колесом выгибался.       — Хочешь просто пообниматься?       — Если ты хочешь, да, "просто пообниматься".       Сергей отстраняется окончательно, засев в задумчивой позе античного мыслителя. Не будучи способным прочесть подобный жест, Волков терпеливо ждет, каким консенсусом закончится пауза его друга на размышления.       — А если нам, ну, для начала друг другу попробовать?       Сережа кусает губы, стесняясь собственного предложения, но внутри все аж зудит, и если сегодня он не получит Волкова вот так, хоть немножко, если тот не согласится на уступку, то похрен, пусть берет здесь и сейчас, либо выметается из комнаты и оставляет его на ближайшие полтора часа наедине с самим собой. Он может пойти и предложить секс чуть ли не любой одногодке и та согласится, и для его бушующего либидо было бы просто замечательно, но хочется-то с Олегом. Даже если Олега заменяет собственная рука или скатанное в рулон одеяло.       Хотя как Олег может не согласиться? — Дверку прикрой. Чтоб никто не вошел.       Пару лет назад у Олега окончательно поломался голос, стал такой глубокий, бархатистый, с налетом хрипотцы под воздействием сигарет. Сереже очень нравился. Но до сих пор он не мог привыкнуть к иной тональности этого голоса: когда Олег снижается до границы с шепотом, не говорит, скорее, утробно рычит. Взвинчен до предела.       Слыша перелом в дверном замке, Волков спешно избавляется от куртки, сначала откинув в сторону, затем осторожно повесив на спинку — единственная, все-таки, сбивает обувь о низ кровати.       Возвращается к нему Сережа уже без футболки, скидывает по пути, позволяет притянуть себя за оголенную талию и послушно опирается коленом меж олеговых ног, запускает руки в темные волосы, лохматя их, не разлепляя взглядов. Олег изучающе рассматривает — да, повзрослел, худющий как щепка, но видны обозначившиеся мышцы — результат совместных тренировок, видны скулы, которые его сводят с ума, четкие линии челюсти, изломанные брови, щелка приоткрытого в предвкушении рта. Нет, уже не мальчик.       Сережа тоже изучает, изучает тяжелые брови и шароватые голубые глаза под ними, совсем как у зверя, узкое лицо, поросшее двухдневной колючей щетиной — Олегу теперь нужно бриться ежедневно, если он не собирается, конечно, ходить как арабский террорист. Ощупывает короткие виски со следом ожога на левом, обводит свежий шрам на подбородке, линию чувственных губ, и Волков, играючи, прикусывает его пальчик острым клычком — Сергей обводит и его, чуть-чуть приподнимая верхнюю губу. Когда Олег успел так повзрослеть?       Олег, с трудом контролируя нервозность рук, тянет веревку домашних штанов, распуская узелок, стаскивает осторожно, стараясь не затронуть уже виднеющийся сквозь них бугорок. Притирается к нему носом, сквозь белье вдыхая влажный запах, крепче удерживает за талию, пока Сережа с нажимом упирается ему в плечи. Какой там, под бельем, интересно. Тоже рыжий?       — Хочешь, — сглатывает, — хочешь меня сам раздеть?       Серый не отвечает, хватает олегову футболку за ворот и тащит вверх, рвано стаптывает с себя упавшие штаны и наваливается сверху, падая с Волковым на кровать. Тот недовольно прыскает и оба смеются — случайно задел.       — Прости, больно? — нервничая, заправляет за ухо прядку.       — Нет, даже приятно, в некотором смысле. — Щерится, подминая друга под себя.       Волна мурашек пробегает по телу, вызванная соприкосновением с холодным металлом волчьего кулона. Олег не торопится, обсасывает твердеющие сосочки, обдавая сначала теплой слюной, а затем прохладным потоком воздуха, прикусывает, оставляет краснеющие полумесяцы зубов на ключицах, груди, шее, укромно прячет засосы — со дня на день потеплеет и скрыть от других такие «подарки» будет сложно — но все же забывается и пару раз мажет на самые видные места. Дай волю — всего искусает. Сережа не осуждает, даже наоборот, охотно подставляется, скромно постанывая. Дергается, когда Олег наваливается сильнее, трется пахом промеж его ног, но тут же доверяется заботливым рукам, оглаживающим напряженный от возбуждения живот.       — Ты спустить успел?       — М-м, — Сережа мычит, мотая головой, раскидывая по подушке пожары рыжих волос. — Не успел.       Стертые, сухие подушечки пальцев легонько царапают нежную кожу.       — Бедный мой мальчик…       Волков перемещается ниже и ласкает его через белье мягкими поцелуями, заставляя беспомощно хвататься за простыню и подушку. Втягивает воздух носом. Сережа так хорошо пахнет, у Сережи шампунь с какими-то фруктами, и шампунь слышится даже тут, использует, видимо, как гель для душа. Сережа так постанывает, что кончить можно даже без рук, так оно, наверняка, и случится. Сережа прячется в локте, стоит Олегу зацепить резинку трусов, а Олег бессильно утыкается в голый пупок, переживая накатившую волну возбуждения и нежности. Приходится обхватить себя в паху, чтобы сдержаться. Рыжий. Все-таки рыжий. Медные длинные волоски кудрявятся в жестких завитушках, взмокшие под тканью одежды. Фруктами пахнет сильнее. Персик… Что-то тропическое. Сер-е-е-ежа…       Сережа охает протяжно, стоит Олегу притронуться губами к головке, и рвано дергает тазом. Его тут же придерживают руками, зацеловывая и эти беспокойные бедра, и выпирающие косточки. Пошире разводят коленки.       — Родной, не своди ноги, пожалуйста. Постараешься?       Сережа что-то мычит в ответ, вроде бы утвердительно.       — Вот так. Какой ты у меня молодец. Я сейчас начну, ты только не бойся.       Утешает, а у самого сердцем в глотке колотит, как они вообще собираются потом этим заниматься? Так страшно сделать что-то неправильно, разрушить момент. Какой Серый сейчас крохотный, уязвимый в его руках, как заполошенно дышит, стоит взять в рот. Ерзает своей веснушчатой задницей по простыням, когда Олег покрывает поцелуями ствол и легонько посасывает мошонку. И тогда Олег мягко мнет бока, дает почувствовать себя: «тише, тише, родной, спокойней, не волнуйся», поднимается выше, убирая с лица напряженные ладони, слизывая горячим языком капельки слезок на горящем лице.       — Я не сделал больно?       — Нет, нет, совсем наоборот…       — Открой глаза.       Открывается в призывном жесте только щелочка рта. Олег ухмыляется. Значит, как посмотреть, как ему отсасывают, так он стесняется, а как требовать поцеловать в губы, зная, где они до этого находились, так на тебе, пожалуйста, хоть до гланд дотянись. Сережа коротко всхлипывает, чувствуя, как теперь вдоль члена двигается смоченное слюной, но все еще шероховатое колечко пальцев. С какой дурью в голове он на эти пальцы смотрел, когда Олег брал ими аккорды и баррэ на гитаре… Так легко у него это выходило. Одному черту известно, как Сереже хотелось, чтобы Олег так потрогал его. Там, где до этого он бы даже не решился предложить. Так вот ведь, трогает, и Сережа мечется, толкается в это колечко за неимением альтернативы. И даже начинает шептать его имя, хватает за плечи, только Олег больше не целует, ну почему, почему не целует? Шею обжигает дыхание и вместе с приятной болью от вернувшихся покусываний долетает низкий шепот:       — Ты от меня спрятаться что ли пытаешься за ручками своими, маленький? — не хочет говорить так, попробуем иначе, — целовать не буду, пока не посмотришь.       — Олег…       — Сереж, я же на тебя смотрю. Думаешь, плохо выглядит? — водит кончиком носа по щеке с тонким пушком, дразнит едва ощутимым касанием губами век. — Знаешь, какой ты красивый? И там, и здесь. Хочешь покажу?       Ответ Волкову не нужен, ответом он считает податливую ладошку, которая без малейшего сопротивления следует за его собственной туда, куда ведут, а когда, неуверенная, ложится наконец на столь желанное место, тянет за язычок ширинки, освобождая ноющий член, Олег глухо стонет в ворох рыжих волос на смятой подушке, под самым ухом, успев перед этим спешно выдавить: «Вот какой ты красивый».       Поначалу неловко, с чужой помощью приспустив явно поднадоевшие Волкову джинсы, Сережа ощупывает сквозь ткань яички, взвешивает в ладони — приятно тяжелые, — будто слепой, выше нащупывает пульсирующую венку на члене — крепкий, длинный… Проникнуть внутрь, чтобы потрогать, пока не решается. Сам не замечает, как осторожно разлепляет закрытые глаза. Взгляд осоловелый, растерянный, реснички слипаются от соленой влажности. Олег выдыхает что-то похожее на «ну слава богу», зацеловывая и эти реснички, и заждавшиеся его тонкие губы, со смаком, потягивая на себя — Сережа такой мягонький, такой послушный, как будто спросонья. И до одури теплый.       — Будешь смотреть? — спрашивает губы в губы.       Отвечают ему без заминки:       — Буду.       У Олега взор ясный, светлый, Сережа наблюдает, как два следящих за ним фонарика опускаются ниже, пропадают, пересчитывая в поцелуях просвечивающие ребрышки, лаская вздымающийся от желания и нетерпения живот, и вспыхивают опять, выдерживая длительный контакт, прежде чем взять в рот снова.       Когда подростковое тело стало претерпевать изменения, Разумовский, кажется, вообще перестал ловить свое отражение в зеркале. Прятался в объемных свитерах и свободных штанах, во время мытья старался не опускать головы и не цеплялся за собственное лицо в тонированных стеклах припаркованных автомобилей. Игнорировал покрывшие щеки и лоб регулярные прыщи, все равно расчесанные в крохотные ранки, хорошо еще, что и их, и ненавистные широкие скулы скрывала копна волос, игнорировал непропорционально вытянувшееся тело, худющие руки, болтавшиеся на раскидистых плечах, ноги «как у кузнечика», неказистую растительность на лице, «ни туда, ни сюда», только знай, что подбривай время от времени непонятные темные усики, в то время, как даже его друг при желании мог за неделю отпустить вполне солидную бороду. Скрывал острый край зубов и был поначалу поставлен в тупик утренней эрекцией, вкупе с очевидно пробудившимся и воющим либидо. Разумовский, конечно же, читал обо всем этом, но привыкнуть к стремительным изменениям оказалось не так просто. По крайней мере, от круглогодичных свитеров он избавился только когда Олег, застав его за чересчур долгим и возмущенным рассматриванием собственного торса, не слушая хаотичных отговорок, притянул его к себе, засунув руки в карманы штанов, и, клюнув в затылок, даже ничего не сказал, только проследил взглядом от резинки выглядывающих трусов до бровей и зарылся куда-то за ушко, прежде чем продолжить заниматься своими делами. Сережа в тот день впервые отложил в сторону кофту. Руки все еще казались неестественно тонкими по отношению ко всему остальному, но теперь это уже было неважно.       Сейчас уже ничего было не важно, когда Олег трепетно вылизывал его, когда колючая щека оттягивалась упирающейся в нее изнутри головкой, когда он сам мог протянуть руку, погладить Олега, всполошить жесткие волосы и ощутить свою плоть через его кожу. И главное, когда он видел это, когда Олег видел, что он видит. Странные, но приятные до боли сжатых пальцев в ногах картины, когда сознание раскалывается на две части. Олег отсасывал так же, как целовался, хотя явно двигался больше наугад — никогда резко, ни за что грубо, не брал глубоко, все кружился где-то около, заставляя изнывать и плавиться. Олега хотелось больше, еще и еще, Сережа неприкрыто толкал на себя и Олегу пришлось протянуть ему руки, только б не пытался рвать за волосы. Непослушными губами, не стесняясь, не боясь, что услышат, точно услышат за тонкими панельными стенами общежития, Серый рвано выстанывал его имя, «да, да, пожалуйста» и, наконец, робкое, извиняющееся: «больше не могу, Олеж… Все, сейчас…». Отстраниться Волков по незнанию не успел и немного закашлялся, впрочем, довольно быстро сориентировался и, придя в себя, с довольным видом собрал тягучие капельки белесой жидкости языком, не забыв облизнуться напоследок, так, вроде бы, делали женщины в той порнухе, которую их одноклы тайком смотрели на уроках информатики. Видимо, это было последней каплей, потому что и до того изрядно обнеженный Разумовский, едва не привстав на коленях, с силой запрокинул голову, издав что-то среднее между звуком высшей точки экстаза и междометия, выражавшего крайне неприятное и болезненное касание головой железной решетки кровати.       Дышит как загнанная лань, по грудной клетке видно, как швыряет внутри сердце, бьется в мелких судорогах и дрожит, дрожит, поджимает свои невероятные стройные ноги. Олегу очень хочется прильнуть, придавить всем телом и не выпускать ни за что из объятий, шептать о том, какой Сережка замечательный, благодарить его за сегодня, за вчера, за все дни, что они провели друг с другом, но вместо этого он приподнимает, крепче поддерживая бедра, мнет ягодицы, тянет на себя и Разумовский чуть не задыхается, когда тугого отверстия касается мокрый язык, прикрывает рот и скулит в кулак, ощущая, как что-то упругое ненавязчиво проталкивается внутрь. Внутрь него. Олег переключается на пальцы, смачивает предварительно во рту, обводит дырочку, надавливает большим, чувствуя сопротивление колечка мышц, второй рукой запрокидывает себе на плечо бледное колено, потирает выпирающую коленную чашечку, оглаживает бока, водит по пушистым волоскам, упирается носом, когда становится особенно невыносимо, тихонько воет и… Останавливается. Замер, как только заметил, что Сережа подается, подается его пальцам навстречу, двигает тазом. Он только хотел приласкать. А если предложит? Что Олег сделает, если Серый попросит… Войти? Черт, черт, черт. Времени подумать Разумовский не дает.       — Волче, пожалуйста, прошу…       Господи, Сережа. Лежит перед ним, раскрытый, прекрасный, такой желанный, вожделеющий, держится за сердце, за свою подвеску с пятью камушками обсидиана, которую выторговал в прошлом году у какой-то бабушки на Уделке. Буквально умоляет его проникнуть, часто-часто хлопает своими треклятыми ресницами, алеющие губы, щеки, уши, засосы возле сосочков уже налились кармином и тоже привлекают к себе внимание, липкие волосы силуэтом обрамляют костлявые плечи в россыпях веснушек. Не юноша, а гребаное языческое божество. Олег про себя думает, что за подобную выдержку медаль нужно давать, тянется к угловатому лицу и заботливо заправляет всполох костра за ухо. Хрипит и старается смягчить голос, но выходит крайне недостоверно.       — Нет, лисенок, больно будет.       — А если… Я слышал…       — Все равно. У тебя ни презиков, ни смазки, а тут почти на сухую, еще и в первый раз.       Сережа почти всхлипывает, искусывая и без того растерзанную нижнюю губу.       — Давай подготовимся получше и в следующий раз попробуем. Да, хороший?       — А сейчас? — как-то возмущенно вопрошает Разумовский.       — Я сделаю, что смогу.       — А мне можно..?       — Можно.       Олег заставляет кончить во второй раз, позволяя надрачивать самостоятельно, пока он все увереннее и увереннее проникает языком внутрь, ведет от копчика к дырочке и выше, к мошонке, чмокает сережину ручку и каждый пальчик в отдельности, когда слышит завершающий сдавленный стон. Осторожно помогает опуститься неслушающимся ногам и наконец накрывает божественно бесстыдное тело в дерганых конвульсиях, кутает и собой, и скомканной простыней, высвобожденной из цепких пальцев. Его без заминки обнимают, скребя по спине коротко остриженными ноготками, оплетают ниже колен, царапают его щетиной свой птичий нос. Завтра попросят побриться.       Они лежат так какое-то время, ничего не говоря, не глядя друг на друга, успокаиваясь и приходя в себя, пока Разумовский не перекатывается, высвобождая руки, чтобы сцепить их за шеей, почесывая потный загривок.       — Такой замечательный, Волче… Ты-я, — в итоге просто шепчет слабое: — спасибо…       — Ты ж мой хороший, — отвечает Волков, укладывая парня на спину.       — "Мой хороший"?       — Ну вот хочется быть с тобой понежнее, что я сделаю?       Цепляет губы, поверхностно, с причмокиварием, как Серый любит, чутко, медленно, слышит с трудом различимое: «Я тебя люблю». Очень нежно. Сергей редко признается словами.       Опирается на локоть и широкой рукой зарывается в волосах, прикрывая точки родинок на впадинке щеки: «Я тебя тоже». Разумовский в ответ клюет в щеку, протискивает ладонь меж их телами, уложив на покрытую испариной и обросшую растительностью грудь, улыбается словно умалишенный — волчий клык перенял температуру тела. Внезапно оживляется, глядит чересчур взволнованно.       — Погоди, а ты…       Олег только виновато опускает взгляд, откатываясь в сторону и позволяя разглядеть расползающееся по его белью темное пятно.       — Еще до того, как ты первый раз кончил. Прости, не сдержался, ты слишком сладко стонешь. И пахнешь тоже, слишком.       — Волч…       Смеются, столкнувшись лбами, как два придурка.       — Видишь, а Мариванна говорила, задницу тебе целовать никто не будет.       — О, это она тебя еще плохо знала.       Пронзительный волчий взгляд сменяет влюбленная усталость, дыхание выравнивается и сопротивляться сонливости, тем более в родных объятиях, становится практически невозможно. В голове еще вьются клубки слов, слов, которые надо сказать и хочется, только их так много и по большому счету... Сказано все, остальное бессмысленно.       — Как ты вообще? Все в порядке, Серый?       — Лучше и быть не может.       Олег устраивается на спине, приглашая уложить голову к нему на плечо. Сергей, разумеется, не отказывается.       — Теперь точно знаю, что готов. Ну, к тебе, в смысле. А то, что в другой раз… Можно и потерпеть. Сегодня было хорошо. — Переводя дыхание, добавляет: — даже жалко, что так долго не мог тебе рассказать. Уже давно бы… И под душем одиноко дрочить не нужно. Вместе бы пошли.       — Вряд ли, не самая удачная идея.       — Почему? Мы ж тихонечко.       — С тобой, тихонечко, в душе? — скептически уточняет Олег, сдавленно посмеиваясь. — Ты перебудишь всю общагу.       Сергей лишь согласно пожимает плечами.       — Ну а кто не без греха?