всё, что тебя касается

      Разумовский разрывает поцелуй, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Под подошвой истертых дымчато-синих, во всяком случае когда-то они однозначно таковыми были, кед, нервируя, поскрипывают половицы. Половицы, которые однозначно выглядят куда лучше вышеобозначенных кед. Губы напротив нехотя соглашаются прерваться, но все же улучают краткое мгновение близости.       — Давай сегодня, а?       — Уверен?       Сережа недовольно кривит лицо. Что значит «уверен»? Их долгая подготовка, выходит, не в счет? Зачем Олег договаривался со старшими пацанами, выслушивая некорректные подколки и довольно поверхностные мерзкие вопросы про какую-то одному богу известную «телочку», для которой Волкову, как те рассудили, понадобились презики? Зачем он выпросил в медпункте тюбик вазелина у Арины Геннадьевны, которая, к счастью, не единожды готова была пойти навстречу «маленькому рыжему мальчику», что со своим другом так часто оказывался в стенах ее кабинета? Вазелин, правда, не понадобился, потому как чуть позже они вычитали, что вместе с презервативами его не используют, но тут им повезло — на носу замаячила городская экскурсия и Олег успел улизнуть в аптеку под предлогом срочного посещения туалета. Зачем так разоделись сегодня, если не для того, чтобы красиво все это снять? Зачем, в конце концов, он в душе проторчал, вымываясь и растирая жесткой мочалкой докрасна свой живот, свои бока, всего себя, где достать мог?       — Мне казалось, мы потому и сбежали с дискотеки… Ты разве не хочешь?       Хоть обычно именно он впутывал их в истории, сейчас вопрос неуместен — Олег и сам ненавязчиво протискивается коленкой, побуждая пошире расставить ноги. Чего-то Олег определенно хочет.       — Уточняю, Серый. Не мастурбационный дуэт, вдруг будет неприятно?       Сережа заговорщически хихикает.       — Тебе доверенность на мою задницу оформить?       Ему легонечко прикусывают хрящик уха, улыбаясь в ответ на довольное мычание. После такого предложения и правда очень хочется попросить.       — Скажи просто.       — Просто? Да, хочу, чтобы сегодня все было по-взрослому. С тобой.       Они украли друг друга в самый разгар праздника, тихо, под локоточек, настойчиво, и, пока все прыгали и дергались под ритмы треков Дискотеки Аварии, Сережа, сбежав еще на строчке о высоких полетах, любви и желании остаться вдвоем, уже нетерпеливо целовал Олега в коридорах общежития, то и дело толкая то в укромный угол, то в ближайшую стену. Его личное «с тобою остаться в небе». Олег против не был, но для приличия все же периодически старался, отшучиваясь всякими «Серый, ну погоди», «Серый, обороты сбавь, там Васек» — «Да он пьяный!», «Сереж, это не карман, ты мне в трусы лезешь» и «Да стой ты, черт рыжий, я ключи достать пытаюсь», угомонить свое веснушчатое безумие, которому в голову явно уже ударила газировка. Ловким движением за шлевки джинс Серого оттягивают от двери, шаг за шагом подталкивая к койке. Он прячет улыбку и смешки, то и дело подаваясь вперед больше, чем нужно, старается клюнуть Волкова в щеку или, если удастся, даже в губы, как будто не хватило предыдущих попыток.       Вдвоем едва не повалились, наткнувшись на металлическую решетку спинки.       Разумовский, едва опомнившись, метнулся к книжной полке — прошаривать учебники и библиотечные издания. У него не шило, а заводной ключик в непредназначенном для этого месте что ли?       — Куда ты презервативы, говоришь, спрятал?       — В Достоевском лежат. Сам найдешь?       Олег расстегивает пуговицу. Сережа, краем глаза уловив это движение, резко повышает голос, обидчиво сдвинув ломаные брови к переносице, как будто стоит освободиться еще одной и случится конец света:       — Нет! Не трогай!       — Мне не раздеваться? Хочешь в одежде?..       — Я, — Сергей с напускным интересом возвращается к книжной полке, — вообще-то, я сам хотел тебя раздеть. Ты не против?       Олег кивает.       Обычно Олег выглядит мешковато: футболка, джинсы или спортивки, однотонные свитера, кожанка и олимосы, даже рубашку если вдруг надевает, то навыпуск, а сегодня едва ли не впервые одет по-парадному, как договаривались — они закончили девятый класс. И Олегу, стоит признаться, очень идет. Рукава его белой рубашки закатаны до локтей, обнажая в конце мая слегка подзагорелые предплечья. Сережа раньше не задумывался, но у Олега красивый переход линий силуэта: сейчас это подчеркнуто видно благодаря тому, как поясок брюк режет надвое стройный торс и чувственные, словно на полотнах древних мастеров, мужские бедра. Он не знает — благодарить судьбу, что в приюте так мизерно мало поводов погладить рубашку или проклинать за то, что не может видеть этих изгибов каждый день, потому что Сережа готов поклясться чем угодно — он бы свихнулся от подобного регулярного зрелища.       Олег тем временем попытался занять себя, но выходило весьма неудачно. На Серого смотреть невыносимо, руки деть некуда, за окном во дворе гремит дискотека, но отвлечься и проследить мысленно хоть одну строчку песни не получается.       — Присесть мне пока можно?       — А? Да, конечно.       — Ты там скоро?       — А ты точно спрятал в Достоевского? Не могу найти.       — Да точно-точно… Я там на скотч приклеил.       — На скотч? Достоевского?       — Да он в кармашке для билета, не переживай.       Безутешно оглянувшись по сторонам, он пристроился на краю спинки, разглаживая ладонями брючные складки. С долей горькой самоиронии отметил, что причина как минимум пары из них уже становится очевидной и доставляет значительный дискомфорт. Вдруг шебуршание в книжных страницах прекратилось, наступила тишина. Один, два, три, четыре скрипучих шага. Олег поднял голову — Разумовский молча нависал над ним с двумя серебристыми пакетиками.       — Волче?       Приподнялся. Серый плотно поджимает губы. Ну все, сейчас скажет, что передумал.       — Да?       — Я тебе говорил? Ты такой красивый. Сегодня особенно.       Серый у него мальчик с придурью, это Олег давно понял и даже смирился — ожидать можно чего угодно, а значит, лучше не ожидать вовсе, просто знать, что Разумовский сделает очередной финт ушами. А Олег флегматично качнет головой: «Ну да, впрочем, ничего нового». Вот это было новым. От этого вышибло из легких воздух, а пальцы сами накрыли собою впалые щеки, ссутулив в заторможенном поцелуе плечи.       — Спасибо…       — Я тебя смутил. — Растекается в улыбке Разумовский.       — Ничего, поквитаемся.       — И как дальше?       Олег вытягивает конвертики из цепких рук и кладет на тумбочку, смотрит на них, на Сережу, оценивает ситуацию.       — Надо раздеться. Это я точно знаю.       Серый на удивление не язвит в ответ, хотя предположение глупое в своей очевидности — никто не трахается с застегнутыми штанами. Серый, наоборот, тянется к вороту полурасстегнутой рубашки и проводит раскрытой ладонью сверху вниз. Не спешит, наблюдает, как обозначаются горошинки сосков под тоненькой тканью, как Олег реагирует на него. Дышать Олегу хочется очень глубоко и часто, это видно, но он изо всех сил старается себя не выдать. Рука добирается до пряжки ремня и поддевает заправленную рубашку, разглаживает по паху, бокам, не спеша освобождает нижнюю пуговицу, выше, еще выше и так до последней. Сережа, пока ниже на полголовы, но скоро несомненно догонит, поднимает свой искрящися васильковый взгляд и удержаться, чтобы снова не коснуться губами рыжего виска — невозможно. Олег, собственно, и не пытается, оставляет невесомый ласковый поцелуй. «Я все равно уже твой». От распахнутой рубахи печет жаром, а взопревшую спину, наоборот, щекочет приятный холодок.       — Манжеты… — осторожно напоминает Волков.       Ему непонимающе хлопают ресницами, затем выдают многозначительное короткое «а» и поднимают запястья, расстегивая пуговички на рукавах. Сброшенная рубашка открывает скошенные плечи, худощавый торс, по которому от паха тянется темная дорожка волос, расширяясь к верху. Волчий кулон. Олег тоже помогает ему раздеться — снимает пижонский блейзер фиолетового цвета с барахолки и бадлон под ним, складывает правильной стопочкой на соседнюю кровать. Дразнит, стукнув по носу, после — обнимает, одобрительно фыркнув, когда Сережа тактильно изучает его оголенное тело. Заодно стаптывает изношенные ботинки. Стоит Серому дотянуться до брючной петли, осмелев в своих действиях, в горле у Олега пересыхает, виски вбивает пульс, а жар прошибает веки. Сережа тонет в полумраке приглушенного света белой ночи и лишь мелькающие прожекторы за окном внизу проявляют цветным бликом то его рыжие волосы, то тонкое плечо, а то и вовсе вспышкой бегут по глазам на веснушчатом лице, взгляд которых, действительно, бьет словно ток. Поцелуи замедляются, превращаясь в касания губами, беспорядочные: переносицы, лба, висков, уголков губ — хочется просто зарыться в этого «другого», срастись и лежать слипшимся комом снега, пока тот не превратится в лед и не расплавится в итоге весной, и не высохнет на солнце, не оставив после себя и следа. Сережа пугливо метит олеговы губы своими, чересчур резко дернув за язычок ширинки. Пока тот сбрасывает брюки, сам, суетясь и проклиная тугую пуговицу, избавляется от джинс.       Олег без спешки раздел его догола, помогая избавиться от трусов, оглядел с головы до ног зажатого в своей чистейшей юношеской робости, будто котенка погладил по голове, провел костяшками по телу до самого паха, и Сережа так подался к этому жесту, что даже распрямился в своих красивых широких плечах. Олег сам себе улыбнулся, вновь встретившись с медной густотой кудряшек, обрамлявших еще мягкий и, как будто старательно скрываемый от этого прямого взгляда, член.       К койке Сережу развернули лицом, а опустились они вместе. Старый пружинный матрас прогнулся и мерзко скрипнул под весом двух тел. Свое белье Олег снял только когда пристроился у Серого между ног. Теперь сидит, греет в ладонях тюбик смазки и, время от времени поглаживая по спине, перекладывает всполохи костра волос на подушку. Когда входного отверстия касаются несколько пальцев, Разумовский ойкает и сжимается, опасливо переглядываясь назад:       — Ты прям так, сразу?       — Не, я, — Олег замялся и одернул руку, — я пока только потрогаю. Не бойся, тремя сразу не буду. Я осторожно… Погоди. Приподнимись-ка.       Сережа послушно выпячивает повыше зад и опускается на подложенную с соседней кровати подушку. У Олега подушка жестче, в пояснице проявляется болезненно-красивый прогиб. Шорох, прикосновение — задушенный вздох: мокрое, теплое. Язык.       — Ты чего…       — Смазка холодная, — широкий мазок слюны Олег тут же греет дыханием, — пока так. Все хорошо? Тебе в прошлый раз, вроде, понравилось.       — Да, только не ожидал.       — Тебе удобно?       — Угу.       Кончик языка дразнил, щекотал круговыми движениями. Олег сминал в ладонях его ягодицы, посасывал, неприлично причмокивая, иногда цеплял губами тоненькую кожу мошонки. Проталкивался языком внутрь, на чуть-чуть, с каждым разом все легче, легче. До сих пор непривычно, но как-то по особому правильно. К тому же, работает — мышцы слабели и доверялись, все тело стало ватным, только вот руки то и дело тянулись снять напряжение в паху, все набухло, все чувствуется, саднит, надо потрогать, очень надо, но сегодня вечер Олега, нельзя — иначе финита.       Сквозь шум в голове до Волкова долетел тихий скулеж, отличный от предыдущих распаляющих ахов и вздохов, а затем и просьба, за которую, он понимает, Серому как никогда стыдно: «Олежа, пожалуйста… Не могу, вставь уже».       Олег навалился сверху, совершенно не намеренно дав почувствовать себя в промежности. Даже извинился. Но Сережа все равно печально проскулил в кулак напоследок.       — Как пожелаешь, котенок.       С лубрикантом ничего не было ясно, так что Олег рассудил: чем больше, тем лучше, и, обильно выпачкавшись в смазке, коснулся отверстия подушечками пальцев.       Серый дернулся.       — Что, все еще холодная?       — Есть немного.       — Я согрею.       Согрел. За спиной растворился длинный выдох, только нового касания за ним почему-то не последовало.       — Что-то не так?       — Давай ты ляжешь на спину? Я смогу тебя видеть, а ты меня.       Сережа согласно улыбнулся и тут же сменил положение — так действительно гораздо легче, только Олега внезапно очень хочется обнять. Олег, коли берется делать что-то, то делает наверняка или не делает вовсе. Ну или делает случайно, что само по себе исключает возможность размышлений по типу «быть или не быть». Этот Олег перед ним другой: этот Олег шипит, надув щеки, когда Сережа прикладывает сплюнутый слюной подорожник на место, где у нормальных людей коленка, а у Олежи какое-то месиво из гранитной крошки, кровищи и снятого кожного покрова. Сережа в тот день выревел три ручья слез, слегка ободрав себе локоть, а Олег ему этот локоть заклеил пластырем и только потом дал разобраться со своим несчастным коленом, что Сережу и успокоило. Олегу было больно, очень, у него сопливый пузырь через раз в ноздре надувался, но вел он себя так смело, так, словно ничего не произошло. Ради него. Вот и сейчас — тоже.       — Робеешь, кажется, кто из нас смелый: я или ты?       — Ты знаешь, — Олег усмехается, пряча взгляд, — я себе это представлял… Часто. С тобой. Но попробовать как-то не доводилось. Не могу сказать, как пройдет. Не хочу навредить.       Сережа перехватил чистую ладонь, потянул к себе и приластился к ней щекой. Пульс скачет даже в кончиках олеговых пальцев. Маленький, хороший его волчонок…       — Делай, как сам считаешь нужным. Я тебе верю.       — Что, прям совсем не страшно?       — Есть немного, но со мной же ты.       — Будет некомфортно, тут же скажи, договорились?       Сережа кивает, выпустив руку и позволив ей поглаживать себя, пока другой Олег массирует его, чтобы войти. С тех пор, как Олег взялся за гитару, парни из их класса, бывает, отпускают сальные шуточки про дрочку, предназначенные многочисленным плотным мозолям, но Олег внимания не обращает — молча и убедительно показывает им средний палец. И правильно делает — да, ладони у него и правда жесткие и шершавые, ногти короткие, облупленные, истертые, прошлой весной вообще Олегу палец прищемило случайно дверью, так на правой ноготь почернел, отвалился, новый вырос, но сейчас, Сережа уверен, не найдется никого, кто касался бы его так мягко и с таким трепетом. Ох, черт, знали бы эти пацаны, над чем смеются… Круговые движения становятся настойчивей и, наконец, Олег покрепче прихватывает его свободной рукой, вводя фалангу указательного пальца. Сережа не издает ни звука, лишь сверх меры закусывает губу, подавляя рефлекторное желание вырваться. Пальцем Олег внутри двигался, но приятного, если честно, было мало, а с новыми «все в порядке?» соглашаться становилось все труднее. Особенно, когда со временем указательный вошел до упора и к нему присоединился второй. Кажется, на этом моменте Олег тоже все понял.       — Не то, да?       Серый глядел грустно, точно не хотел расстраивать, все искал хоть какой-то положительный эпизод с того момента, как его начали растягивать пальцами. Да и что он скажет? «Я думал, как-то иначе будет»? «Может, ты что-то неправильно там крутишь»? Чушь какая, Сереж, сам-то лежишь, ничего не делаешь. Хорошо устроился.       — Может, это со мной что-то не то?..       — Балда, — беззлобно заключает Олег, — что с тобой может быть «не то»?       — Ну не знаю, может у меня там как-то что-то не так устроено, а?       — Ты с другой планеты, что ли? Не так у него там устроено. Хотя, возможно, в чем-то ты прав… — Сережа недовольно зыркнул, — да нет, не в том, что у тебя что-то не так. Можешь немножко на бок повернуться? И ножку на меня закинь, вот так, да.       — Будешь кусать меня за бочок?       — Если попросишь.       Указательный ввинчивается снова, совершает привычные движения, постукивает по гладким внутренним стенкам. Чего ждать, Разумовский не знает. Даже если у них сейчас ничего не получится, это ведь не страшно? Подумаешь, значит, будут друг другу удовольствие доставлять иначе. Обидно только едва ли не до слез — Олег ведь так старается. Он отводит взгляд и едва ли не в ту же секунду с захлебывающимся стоном корчится, смяв простыню в тугой узел, а затем второй, третий раз. Тело трясет словно в ознобе и, почти как при гриппе, сознание плывет, ломая мысли, разгоняя горячечный туман. Сережа с трудом поворачивает голову, Сережа смотрит своими глазами-блюдцами, а на щеке поблескивает тоненькая мокрая дорожка. Олег бы ее испугался, но в одну из немногих попыток Серый честно признался, что это глаза у него, видимо, чувствительные такие, слизистая в смысле, и что у него поэтому частенько от оргазма глаза на мокром месте. Олег знает, что все хорошо, Олег победоносно улыбается, стирает блестящую дорожку, гладит по спинке, по такому восприимчивому местечку между дырочкой и мошонкой:       — Все, лисенок, нашли как с тобой обращаться, — целует угловатую коленку, — возвращайся ко мне, давай, молодец…       Кто молодец-то, а, Олеж? Вместо вопроса ответная глупая улыбка, высоко вздымающийся живот. Обласкать его такого, всего-всего, от макушки до пяточек, и Олег ласкает. Тревожит реденькие волоски на голенях, сведенных в новой волне удовольствия, ягодицы, такие нежные, белые, накрывает губами и вылизывает там, в треугольнике лобка, но только то, что вокруг, не удостоив внимания упруго покачнувшийся член с капелькой естественной смазки на кончике, вылизывает прыгающую от прикосновений чувствительную ямочку пупочка, изгиб талии, россыпь родимых пятнышек на гладкой груди, прервавшись только на радостное «ой»:       — Что случилось?       «Я тебя и снаружи чувствую» — скажет с усмешкой Серый, когда кожи коснется головка чужого члена. «Вашу маму и там, и тут передают?» — процитирует Волков.       — Ужасно! — подавится смешком Сережа.       Темные сосочки Олег целует под сладостные, искренние постанывания, задыхаясь от того, как под тонкими ребрами фигачит сердце. 120 в минуту, как в песне. Только Серый не шепчет «не надо», Серый боится прошептать «да, пожалуйста, еще», а потому только подставляется, осторожно подмахивает задом, призывая добавить пальцев. Серый все одно, что вороненок. Нет, правда, вот взять Марго: они ее только-только с улицы принесли и Серый, пока суетился, создавая птичке условия, всучил шапочку с ней Олегу. У Марго часто-часто билось сердце, гораздо быстрее, чем у человека, она испуганно вертела своей белой головушкой и, кажется, время от времени смотрела прямо на Волкова. Хотя, куда вероятнее, внимание ее было привлечено блестящей подвеской, которую первые дни она стремилась утащить в свое гнездышко. Это потом уже Олег на биологии вычитал, что у птичьих вообще пульс высокий, но эта белая грудка, этот страх пережать, надавить чересчур сильно, этот быстрый ритм сердца и шкодливые повадки — Сережа. Его белый вороненок. То, что Олег был настолько поглощен желанием сделать приятно, было только на руку — он будто и вовсе забыл, что сам сорвется, дай только повод, останови его Сережа, скажи ему, какой он, черт возьми, невообразимо, блин, прекрасный, какой чуткий и как сильно он его, Волкова, любит. Носом Олег ведет от подбородка до уголка глаза, в котором у Сережи одинокая родинка, обводит ухо по контуру.       — Ну как?       — А? — Серый мутным взглядом шарит перед собой.       — Ты готов, как считаешь?       — Не знаю, Волче, наверно. А ты как думаешь?       Вопрос бесполезный, но хочется услышать хрипящий олежкин голос.       — Пальцами пока не совсем легко идет, но ты уже не можешь. Если хочешь, — он запрятал лицо в мокрую подушку — и та невыносимо пахнет Сережей, — я тебя сегодня так доведу. А потом уже… Потом сам войду… Если хочешь.       Серый покачал головой, с трудом переживая накатывающие одну за другой волны удовольствия.       — Я хочу тебя, там, посмотри на меня, внутри, сегодня и сейчас. Я хочу, чтобы мы это сделали, я…       Олег обрывает томным хлюпающим поцелуем, зарываясь в волосы руками. Никому из них даже в голову не приходит, что руки в смазке, что волосы испачкаются, слипнутся еще больше. Какая разница, когда можно кончить от поцелуя, от того, как мягко одни губы цепляют другие?       — Я тебя люблю… — все-таки робко заканчивает Сергей.       — И я тебя, лисенок. Раз настаиваешь, попробуем.       — У тебя руки нетвердые…       — Так я пока тебя только нащупываю. — Целует в лоб Олег. — Вот потом как буду знать, где тебя трогать, сразу окрепнут.       «Потом»? Значит, они попробуют еще, значит, все хорошо? Что-то приятно щекочет под ребрами. Конверт презерватива разделяется надвое по линии разреза, оттуда Олег двумя пальцами извлекает прозрачное колечко, методично надевает на раскрасневшуюся головку и, — будто ученик на контрольной, не вполне выучивший уроки, надеется, что хоть половина ответов окажется верной, — растягивает по всей длине. Что ж, если они собираются и в будущем этим заниматься, презики тоже придется доставать самостоятельно. По крайней мере, больше не будет этой глупой ситуации, после которой Олег спешно побежит измерять себя линейкой. «Размер какой?» — «А?» — Размер, Волков! Че рот раскрыл, размер чехольчика, говорю, какой нужен?». Ну а что, а кто им, мальчишкам, объяснит, на уроках, что ли, расскажут? Бред. Презерватив, смазка… Как там дальше-то? Одной рукой придерживает член, другой, как в прошлый раз, хватает Сережу за руку. А ладошка-то, ладошка! Вся влажная, за него цепляется как за свою последнюю опору.       Мягко надавливает на отверстие, Серый жмурится, когда головка проникает внутрь — все-таки тяжело — но ни звука не издает, принимает. Олег дает привыкнуть, целует побелевшие костяшки, шепчет ему: «Ты в порядке?», получая тихое «угу». Выждав, вклинивается глубже, отметив, как Серый хватает ртом воздух, напрягается лишь на мгновение, но и без того у Сережи там тесно, его почувствовать можно всего-всего, и это кроет до искр в глазах. Всегда ли так будет или только в первый раз, Олег не знает, да и думать об этом не хочется, все так неважно, все прежние мысли — только они, только то, насколько сладко, насколько тепло, приятно. Сережа выдает гортанный стон только когда Олег входит до конца, начинает тяжело, часто дышать от того, как правильно, как все заполнено, как Олег на него смотрит, облизывает ему раскрытые губы, чтоб не обветрились от множественных вдохов. Какой Олег красивый — пальцы сами тянутся к лицу: потрогать скулы, веки, линию густых бровей, убедиться, что настоящий. Большой палец проходит по контуру рта, его ловят и облизывают. Пошло? Нет, ни в коем случае. Неправы будут все, кто скажет «пошлость», никакая не пошлость. Чистая, родная, самая близкая любовь, кусающая его за палец. Что с ними станет после школы? Впереди два класса, а дальше? Олег пойдет учиться вместе с ним?.. Или побреется, встанет перед ним длинношеий, ушастенький с сумкой через плечо и повесткой в руке? Его ведь так не хочется отпускать. Особенно сейчас. А потом, потом Олег начинает потихоньку двигаться и дышать хочется большими глотками уже ему в такт. Комнату сначала заполняют тягучие, медленные постанывания, а затем обрывистые звонкие всхлипы, переходящие в несдержанные вереницы одного имени «Олег, Олег, Олежа, Волче…», как хорошо, что за музыкой их никто не услышит, думает Сережа. Как жаль, что за музыкой их никто не услышит — таких чувств чересчур много для двух юных тел, такое хочется одновременно запрятать глубоко-глубоко и любоваться украдкой, и вместе с тем, о таком хочется закричать на весь город, забравшись на одну из питерских крыш, срывать там голос, орать в след пролетающим птицам: «возьмите, возьмите меня с собой, я тоже умею летать»… Как в будущем отметит Сергей, Олег вообще тихий, он, в отличие от Сережи, все переживает в себе, он хмурит брови, когда ему хорошо, он беззащитно размыкает губы и лишь иногда скулит. Кто бы мог подумать, Олег тактичен даже в постели. Но сейчас Олег финиширует с криком, с надрывом. Сережа даже не сразу понимает, что произошло, прижимает его к себе, трясущегося в послеоргазменных судорогах. Во дворе прогремели взрывы фейерверка: два, четыре, пять. Рассыпались и замолкли, а на смену им в форточку залетают меланхоличные мелодии — Сережа знает, начался медленный танец. Что-то про такси с зелеными глазами. Сережа потихоньку приходит в себя.       — Олеж?..       — Прости, прости меня, пожалуйста… — заполошно извиняется, теряясь в словах, Олег.       — За что? — еле ворочая языком, все же спрашивает Сережа, оставив безрезультатные попытки догадаться.       — Я это… На фейерверке, не сдержался, в общем.       «Не сдержался»? Волче… Какая глупость, а переживает, будто теперь только лечь и помереть.       — Мне тогда тоже стоит перед тобой извиниться… — в глупой улыбке щерится Серый, указывая взглядом в пространство меж их телами. Там все измазано белесой жидкостью.       — Все равно прости. Что-то со временем пока проблемы.       — Во-о-олчик…       Отстраниться, чтобы разобраться с отслужившим презервативом и испачканными животами, Серый не дает — ладонями обрамив колючее лицо, тянет на себя, трется носами и целует, будто не видел неделю, а то и больше. Ну а после, выдает такое, от чего у Олега, по необъяснимой причине, все внутри сжимается, схлопывается:       — Не вынимай, пока, ладно?       — Ты это серьезно?       — Да…       Малиновые пятна растекаются у Сережи по щекам, прям как в детстве, когда после прогулки на морозе они мчались обратно в тепло, грелись у батареи, друг с другом, и Серый улыбался во весь рот, пока его лицо и уши съедала пунцовая краска. Его крохотные ручки лежали под свитером Олега и тоже грелись. Олег не может отказать. Лежит, убирает Сереже пряди со лба, пока тот посылает ему воздушные поцелуйчики.       — Больно было?       — Ну-у-у, — тянет Серый, избегая смотреть в глаза.       — Чего не сказал, Серый?       — Так ведь только поначалу же! Потом полегче. Слушай, ты так переживал, я не хотел тебя еще больше волновать.       — Сереж, ведь договаривались…       — Ничего страшного, правда… Честно. Хочешь, на мизинчике поклянусь?       — Хочу.       Смеются.       — Волчик, ты у меня самый лучший. Самый любимый. Ты… Ты такой нежный, ты знаешь? Ты ласковый.       Серый чешет его за ушком, а Олега бросает в дрожь. «Нежный», Сереж, скажешь тоже. Едва уловимо розовеют щеки. «Ласковый» — а каким с тобой еще быть?       — А то, что больно поначалу, — продолжает Серый, прижавшись к покрытой волосками и испариной груди, — это глупости, не переживай, ладно? Я к тебе со временем привыкну и больно не будет совсем. Обязательно-обязательно привыкну. А сегодня было… Замечательно было, Олеж.       — Может, тебя подольше порастягивать надо было? — предполагает Олег, деликатно покусывая свое хихикающее чудо в изгибе шеи.       — Олеж, если б ты меня подольше порастягивал, мы бы оба кончили, не начав.       — Справедливо.       Сцепка губ, и вот на языке горчит ментолом, оно и понятно — еще до дискотеки у Олега в кармане лежала нетронутая упаковка жвачки, и только сейчас, сняв напряжение, Сережа слышит ее и едкий запах табачного дыма на волосах — жвачке точно предшествовали сигареты. То, насколько хорошо он его знает, греет лучиком солнца где-то в животе. Выходя, Олег придерживает его, слабого, стараясь уловить каждую секунду завершающего довольного стона: как в неге плывет взгляд, как дергается в контуре рта беспокойный язычок, вздрагивают коленки, как расслабляются плечи в веснушках, как его плавит и мажет по влажной простыне. Такого Сережу он окольцовывает в объятиях, кутая от летних сквозняков в одеяло. Вспотевшие острые лопатки в самом деле трепещут под прикосновениями словно маленькие крылышки.       — Олежа-а-а? А тебе-то понравилось?       — И ты еще спрашиваешь?       — Ну я же… Я же не знаю, какой я…       — Ты чудесный, — шепчет Олег, — ты маленький…       Сережа фырчит ему в плечо.       — Что это значит?       — Не знаю, смотрю на тебя и думаю, что ты маленький. — Честно признается Волков. — Ты… Серый, я такие вещи говорить не умею.       А Разумовскому и не надо, достаточно и того, что Олег все понимает, хоть бы и без слов. В его молчании правды больше, чем в самой высокой поэзии.       — А хочешь… — Серый запинается и потеет под его руками от того, что собирается предложить, — хочешь, я в следующий раз, тебя, ну, тебя так вылижу? Всего-всего! Олег в ответ как-то неловко улыбается и отводит взгляд так, что Сережу, еще мгновение назад вывозившего на чистом адреналине, подкашивает невыносимая усталость. А когда Олег скомканно произносит: «нет, Сереж, не надо», и вовсе становится не по себе.       — Думаешь, тебе не понравится? Я буду очень стараться…       — Да нет, Серый, просто не надо.       — Почему? Ты же так сделал.       — Но это же ты! Ты — это другое. Тебя так приятно… Тебя не стыдно.       — А тебя что, стыдно? — вспыхивает Разумовский, тут же одергивает себя и замирает, когда разрозненные кусочки мозаики в голове складываются в цельную картинку. — Ты поэтому сразу не разделся? Олежа, ты что… Ты с чего решил?       — Что я, — бурчит под нос Олег, — я, думаешь, себя не видел, что ли? И как девчонки перед выпускным обсуждали, кого еще пригласить можно? Не слышал, что Ленка сказала?       Сумев поймать волчий взгляд, Сережа ободряется в улыбке, шкодливо царапая пальчиком по чужой груди:       — Волчик… Я вообще-то догадывался, что ты у меня пушистенький. Везде, в смысле. И, если честно, мне вообще-то нравится… Правда нравится. Ты у меня такой один, — пытаясь скрыть смущение, Сережа закрывает глаза и тихонько смеется, — мой шерстяной волчара. И мне не стыдно, не гадко, не противно. Ленка тебя пусть сколько угодно «чудищем мохнатым» называет. Я тоже назову, знаешь? В «Аленьком Цветочке», такой, с огромными красивыми глазами из-под челки, такой хороший, любимый… Пытаясь прервать поток комплиментов, Олег покрывает растянутые в улыбке губы рассыпчатыми поцелуями. Если Сережа сейчас скончается, в графе «причина смерти» так и будет указано: «множественные ранения».       — Все-все, Сереж, перестань, я понял. Спасибо, хороший мой.       — …скромный. — Все же заканчивает Сергей, гладя по колючей щеке. — Я тебе про Гюстава Курбе рассказывал?       — Неа. Художник?       — Ага, француз. У него картина есть «Происхождение мира». Там, ну, там женщина изображена с раскинутыми ногами, голая и промежность у нее видно. Вся-вся в черных кудрях. Я тебе покажу потом, на информатике, ты только не пугайся, ты такого еще никогда не видел.       — Ты в тубзике нашем давно рисунки на стенах разглядывал? Олег смотрит на него, как на дурачка, разве что не смеется, а все равно крепче сжимает в объятиях, с рыжей макушки вдыхая аромат шампуня с жвачкой. Лежать бы с ним днями-ночами на скрипучей кровати и слушать эти бесконечные рассказы, слушать все, о чем он говорит, поражаться тому, как свободно, как искренне. Когда только смотреть-то все успевает. «Голая женщина с промежностью», как тебя на информатике еще не спалили, Серый? Хороший мой, самый дорогой мой, Сережа.       — Да ну тебя! — бодрится Разумовский, и каждая веснушка на его лице звенит маленьким колокольчиком, вторя несколько хтонической, и все же такой искренней, открытой улыбке. — Где туалет, а где Курбе. Понимаешь, ну конечно, понимаешь, целый мир в одном человеке, Олежа, в этих обычных волосках. В тебе весь мир, в таком, какой есть. В тебе!       Сережа моргает своими слезящимися васильками и да, Олег понимает. Оказывается, никаких Курбе для этого не нужно.