Перечитывая Шекспира

В твоей груди я слышу все сердца, Что я считал сокрытыми в могилах. В чертах прекрасных твоего лица Есть отблеск лиц, когда-то сердцу милых. Немало я над ними пролил слёз, Склоняясь ниц у камня гробового. Но, видно, рок на время их унёс — И вот теперь встречаемся мы снова. В тебе нашли последний свой приют Мне близкие и памятные лица, И все тебе с поклоном отдают Моей любви растраченной частицы. Всех дорогих в тебе я нахожу И весь тебе — им всем — принадлежу. Немножко мистики, немножко фантастики, немножко AU. Идея не нова, и ничего нового я не скажу. Но если хорошенько подумать, что нового может быть в настоящей любви? — Хочешь пить? Глоточек, прошу — у тебя пересохли губы. Ну, хорошо, хорошо, я не настаиваю. Чёртово пекло! Рубашка прилипла к спине. В джинсах — солёные реки. По вискам и затылку течёт. Сейчас бы в душ… Но всё это хрень собачья, главное — ему хорошо. Комфортно. И даже не мучает жажда. Но губы не мешает смочить. И освежить салфеткой лицо. Что там у нас сегодня?.. Ага! Апельсиновый фреш. Это чудесно! Джон достаёт из пачки салфетку и бережно протирает лоб, заострённые скулы, выступающий подбородок… — Ты не устал? Погуляем ещё немного? Четверть часа? Посмотри, какое весёлое солнышко. По-моему, твой нос слегка обгорел, нет? Всё-таки надо купить тебе шляпу, в ней ты будешь неотразим. Ему страшно смотреть на рытвины глубоких морщин, на тёмные островки пигментации, на кипенно-белый пух, ещё недавно бывший неукротимой шоколадной волной. Видеть в глазах белёсую пустоту и печаль сотни веков — страшно. Ещё страшнее осознавать, что из-за него уходит этот мужчина. Самый удивительный. Очень сильно любимый. Всё произошло слишком быстро. Десять, пятнадцать лет, как они полагали, но не жалких полгода, за которые он сгорел… Эти полгода он пьёт по глоточку и каждое утро молится, чтобы начавшийся день не оказался последним. И чтобы этой, именно этой ночью он не уснул навсегда. Как будто другая ночь подходит для этого больше… Эй вы там, пожалуйста, не сегодня! Но он уже не может ходить. Последние два месяца Джон носит его на руках — усаживает в коляску; осторожно опускает в ванну, с немым рыданием рассматривая изогнутый позвоночник; укутывает в тёплый халат; баюкает, согревая своим теплом. Он уже не может ходить. И произносит одно только слово. Джон.

***

***

Было бы глупо не согласиться на предложение Майка. Только дурак откажется от хорошей квартиры и от соседа, каким бы он ни был — в его положении подойдёт любая компания, лишь бы не быть одному. Джон далеко не дурак, поэтому соглашается, хотя хорошо понимает, какой неприятный сюрприз ожидает его компаньона… Но когда он видит его, всё становится гораздо сложнее. Он не может, не имеет права взвалить на плечи этого неземного создания свои предсмертные муки! Но и отказаться от близости с ним, пусть даже такой эфемерной, он тоже не может — не в силах. Такая вот незадача. Время пока ещё есть. Немного. И в любом случае это лучше, чем ничего. Шанса нет. Ни единого. И с этим он успел примириться. Пройдя сквозь пламя неравной борьбы и проиграв, слагаешь с себя ответственность, тупо застыв в ожидании неизбежного и моля об одном — чтобы это не было слишком мучительно. Набрав побольше воздуха в лёгкие, Джон решает принять этот нежданный подарок — жить рядом с Шерлоком Холмсом. А доживать он уползёт в какую-нибудь дыру, и ему уже не важно, в какую. Он переезжает на Бейкер-стрит — в свой новый дом. Шерлок очень красив. И дело не в бирюзовой прозрачности глаз, не в буйстве кудрей, не в утончённости всего его облика. Он красив изнутри. Джону кажется, что если раскрыть его, как инкрустированный ларец, на волю хлынет сверкающий поток драгоценных камней — один прекрасней другого. Джон влюбляется сразу и навсегда (навсегда в его случае довольно сомнительный срок, и впервые ему по-настоящему жаль, что придётся всё это покинуть, и он ненавидит свою болезнь — ненавидит до слёз). Жить с Шерлоком так хорошо, что он почти забывает о предстоящем конце: торопливо глотает таблетки, бегает на процедуры, сдаёт анализы… И всё это между делом, потому что главное — Шерлок и то, что связано с ним. Его смех, его свежесть и молодость, его чистая кожа. И его доброта, которую он упрямо прячет за нетерпимостью и холодным высокомерием. Но Джону с близкого расстояния видно всё. Шерлок до странности одинок. Ничего не рассказывает о семье, не знакомит с друзьями, и в сердце Джона ликует ревнивая радость — трудно делиться своим сокровищем с кем-то ещё. Шерлок принадлежит только ему — день и ночь, пусть даже не догадывается об этом. В его взгляде — свет, в его голосе — отзвук тепла, и это такое богатство, что благодарность переполняет все существующие пределы. И восторг. И любовь — такая горячая. Но Джон не позволяет себе расслабиться и посмотреть как-то иначе. Нельзя допускать Шерлока в зону своего угасания. Он и так подверг его опасности печальной потери. Просто соседи, относящиеся друг к другу с долей привязанности — этого достаточно для комфортного проживания. * Год пролетает стремглав — много событий, много сердечного стука и снующего по крови огня. Джон всё чаще подумывает о чуде. Бывает же так, что люди выздоравливают без особых причин. А у него причина особая — любовь, которая с каждым днем становится всё сильнее. Но чуда не происходит… * — Неважно выглядишь. Джон испуганно вздрагивает и отворачивается, хватая первое, что попадается под руку — небрежно брошенный плед. Складывает его ровным прямоугольником, тщательно разглаживая пушистую бахрому. — Глупости. Всё у меня в порядке. Шерлок подходит и встаёт за спиной. — Едва ли. Посмотри на меня. — Зачем? Я достаточно часто вижу тебя, чтобы налюбоваться. — И всё-таки. Последнюю неделю он чувствует себя отвратительно. Резкое ухудшение застаёт Джона врасплох, он оказывается не готов и потому безоружен. Пропал аппетит, бессонница давит тонной ночей — страшных и тёмных. Боль нарастает, стремительно пожирая запасы выносливости. — Джон. Он поворачивается и смотрит, физически ощущая, как мечется взгляд. — Ты ошибаешься. Шерлок подходит ближе. — Сколько мы вместе, Джон? Сколько мы вместе, Джон? …мы вместе, Джон… — …И ты ничего не понял? Я наблюдателен, мои глаза фиксируют то, что остаётся незамеченным для других. Для большинства. И так было всегда. Потеря в весе, отсутствие аппетита, бессонница, характерная мимика, из которой следует, что ты терпишь острую боль — это очевидные вещи. Что с тобой происходит? Притворяться бессмысленно. И недостойно. Требуется только одно — выйти из этой ситуации с честью, не причинив Шерлоку неудобства. — Дела мои плохи. Но это не должно касаться тебя. — Почему? — Если он и хотел скрыть изумление и обиду, то получилось не очень — в голосе слишком звонкие нотки. Джон неловко молчит — что тут скажешь? Молчание длится недолго — Шерлок задаёт новый вопрос: — Насколько плохи твои дела? — Лёг бы в клинику прямо сейчас, но не вижу необходимости. Морфий я могу принимать и здесь. В конце концов, я врач, и мозги мои ещё не превратились в бессмысленное дерьмо. — Из всего этого делаем вывод: ты умираешь. — Что-то вроде того. — Нельзя ли точнее? — Я умираю, да. Точнее некуда. И прости, что втравил во всё это тебя… Но Шерлок прерывает его раскаяние и хватает за плечи. — Какое счастье! Джон громко и долго хохочет. Всё напряжение последнего года (судя по всему, последнего в самом буквальном смысле) рвётся из него несмолкаемым хохотом. Счастье? О, да! Конечно же, счастье. Боже, до чего это смешно. Шерлок ждёт, не пытаясь остановить приступ отчаянного веселья, и, отсмеявшись, Джон судорожно выдыхает: — Забавная у тебя реакция. — Ты успокоился? — Ну, допустим. Что дальше? — Ты должен выслушать меня очень внимательно, Джон. Очень внимательно. И поверить. В моих силах тебе помочь. Исцелить тебя. И я это сделаю. Губы растягивает болезненная гримаса — внутри всё печёт и рвётся. Но душа трепещет легко и радостно и просит улыбок. О, Шерлок, ты бесподобен! Исцелить меня? Вряд ли, любовь моя. Но всё же спасибо. — Только не говори, что всё это время я жил с божеством. Хотя я нисколько не удивлюсь, глядя в это лицо. — Не скажу. Я человек. Но человек не совсем обычный. — Спорить не стану. Шерлок пристально смотрит, будто вычисляет возможные последствия того, что готовится произнести, и его зрачки кажутся Джону бездонными — настолько, что он пугается. — Шерлок… — Как ты думаешь, Джон, сколько мне лет?.. …Естественно, это шутка. Немного дурацкая и совсем не смешная, но Джон вежливо улыбается. Шерлок решил развеселить его напоследок. Или вселить надежду. Или просто отвлечь от ощущения пульсирующего нарыва, распускающегося внутри как ядовитый цветок. Не важно. Главное — он старается. — Средство Макропулоса*? Серьёзно? И насколько ты стар? Что-то я не наблюдаю здесь груды песка. — На данный момент мой возраст таков, что я успел изрядно устать. Его глаза излучают печальный свет, и внезапно Джон понимает, что это правда. Всё, до последнего слова. И что молодой, лучезарный Шерлок в самом деле устал. Он смотрит, почти не мигая, силясь отыскать следы его исключительности, его уникального дара. Но видит лишь восхитительное лицо, играющее нежными красками. — Ты… Ты меня не разыгрываешь? — Нет. — Боже! — Осознание, что Шерлок… Бессмертен? Или он всё же когда-то умрёт? Если да, то когда? И как это случится?.. Осознание, пока ещё смутное, почти нереальное, что Шерлок такой, пугает больше, чем собственная подступившая смерть. — И как… как всё это выглядит? Шерлок пожимает плечами. — Ничего особенного за исключением мелочей и довольно непривычной даты рождения. Я не подвержен серьёзным заболеваниям — простуды, головная боль и прочие недомогания в расчёт не берутся. У меня идеальная кожа… О, да! — … Прочная костная ткань. Повышенная регенерация. Нет волосяного покрова в паху и подмышечных впадинах. И я… — Шерлок вдыхает, — …не испытываю потребности в сексе. Сексуальное влечение, как таковое, отсутствует абсолютно. Но любить я способен. И я люблю тебя. — Что? — Джон задыхается и на какое-то время перестаёт чувствовать тело, перестаёт воспринимать окружающий мир. Его сознание — чистые воды, в которых плещется одна только мысль: он всё-таки шутит. — Не понимаю… — Близость могилы превращает людей в тупиц? Я сказал, что люблю тебя. Джон моргает и трясёт головой. — Ты не можешь меня любить, — лепечет он первое, что приходит на ум. Не позволяя себе поверить. Из последних сил удерживаясь на поверхности водоворота, готового утянуть его в сияющую глубину, где он уже не сможет себя контролировать, где позволит… Нет! Он ничего себе не позволит! И потому повторяет с твёрдой уверенностью: — Не можешь. — Почему? — Потому что… …потому что ты, чёрт возьми, звёздное небо, морской прибой, лунное серебро, солнечный вихрь, а я всего лишь умирающий доктор, разваливающийся на куски. — Ты — лучший, — говорит Шерлок. — Ты создан для меня. Я живу слишком долго, чтобы не разобраться с собственным сердцем. Джон обессилено падает в кресло и закрывает глаза — это непостижимо. Даже сказочное долголетие Шерлока не кажется ему таким ирреальным по сравнению со словами любви. Шерлок любит его? Джона Уотсона? Это может разорвать его сердце прямо сейчас! — Таких, как я, единицы, — ровным голосом продолжает Шерлок. — Но мы были и будем всегда. Для чего, не известно — один из необъяснимых законов вселенной. Каким-то образом мы вписались в общую ткань мироздания, не нарушая её структуры. Но всё это пустяки, и я сейчас не об этом. — Он садится напротив, и Джон глядит на него с тоскливой мольбой — люби меня, Шерлок, пожалуйста; повтори это снова. — Послушай, Джон. Я достаточно хорошо изучил свой… феномен, и знаю, совершенно точно знаю, что могу поделиться жизнью. Джон подаётся навстречу. — Что? — Поделиться жизнью. С тобой. — Каким образом? Шерлок досадливо морщится: — Этого я не знаю. Таинство оттого и таинство, что не раскрывает секретов до дна. Всегда остаётся что-то за семью печатями. Полагаю, какой-нибудь тесный контакт. Объятие. Поцелуй. Но, может быть, достаточно передать тебе чайную ложечку или платок... Это не главное. Главное во всем этом — желание. Я должен по-настоящему этого захотеть, а ничего в своей долгой жизни я не хотел с такой всепоглощающей силой. — Ты понимаешь, насколько фантастично это звучит? — Недоверие поднимается мутной волной. Джон так страстно хочет остаться, что перестает верить в такую возможность. Шерлок и он? Любовь между ними? И… жизнь? С его изъеденными потрохами? — Разумеется. Но жизнь сама по себе фантастична, мне ли об этом не знать. Джон, позволь. Я слишком давно один. Я всех потерял. Сделай меня счастливым. И Джон задаёт вопрос, который волнует его больше всего: — А что будет с тобой? — Не знаю, — беспечно улыбается Шерлок, радуясь, что разговор принимает характер конструктивного диалога. — Я никогда такого не делал. Появился шанс проверить, как это работает. — Чёрт тебя побери, Шерлок Холмс! — взрывается Джон. Потрясение ищет выхода и находит его в несправедливых обвинениях и упрёках. — И ты вот так легко предлагаешь мне то, чего никогда не делал? Я ни за что на это не соглашусь! — Почему? Боишься, что, обняв тебя, я растаю, как призрак? — Откуда я знаю, чёрт побери?! Может быть, и растаешь. — Я живой. Из плоти и крови. Не думаю, что всё настолько банально. — Я тоже не думаю. И тем не менее откажусь. — От моего поцелуя? — Нет! То есть, да. Откажусь. — Неправда. Я же всё вижу. Конечно, он видит. Все ухищрения Джона по-детски наивны. Можно опустить или закрыть глаза, но выдадут руки. Можно спрятать руки в карманы, но в карман не спрячешь дыхание — горячее, учащенное. И тело не спрячешь — оно пышет жаром, оно мечтает. Зовёт… — Это сильнее тебя. Это сильнее всего. Власть любви безгранична, я это понял. Хочешь, я встану перед тобой на колени? Буду молить и плакать? И, поверь, это не будет для меня унижением. Честью, привилегией — чем угодно. Потому что ты всё для меня — смысл, надежда, рассвет и закат. Поверь, никогда ещё я не говорил так красиво, никогда (а тебе даже сложно представить, как долго я хожу по Земле!) не признавался в любви так отчаянно. И ни с кем не хотел поделиться собой. Его слова, их жаркая страстность лишают сопротивления, вытягивают силы и остатки благоразумия. Джон оседает в кресле гуттаперчевой куклой — он до безумия хочет к нему прикоснуться… — Шерлок, это нечестно. — Это самое честное, что я когда-либо делал. Многое успело забыться. Стёрлись лица и даты. Разрушились могильные камни, под которыми спят те, кто был мне дорог когда-то. Я не помню привязанностей, их не было последние… не буду уточнять количество десятилетий. Но можешь поверить, Джон, если мне суждено прожить ещё тысячу лет, я никогда не забуду тебя. Это чего-то стоит? …Они проводят волшебную ночь — в объятиях и поцелуях. Джон не уверен, что Шерлок был до конца правдив — оба одинаково стонут, лаская друг друга на грани откровенности и стыда. Шерлок шепчет слова любви. Джон спит как убитый. Просыпается поздно. Шерлока нет, но следы его поцелуев повсюду, и Джон блаженно потягивается, чувствуя лёгкое опьянение. Его тело утомлено любовью, изломано страстью. И совершенно очевидно здорово. Джон уверен, что это так — больше нет инородной тяжести, притягивающей его к земле. Он лёгкий и чистый. И сегодня это не кажется чем-то потусторонним. Вполне нормальное чудо. Его ожидает прекрасная жизнь. Его ожидает Шерлок. Где же он? — Шерлок! — кричит он на всю квартиру — зычно и радостно. — Надеюсь, ты не растаял? — Я здесь, — раздаётся из кухни. Джон соскакивает с кровати и бежит как есть — нагишом. Любящий, страстный, готовый на всё (отсутствие волосяного покрова в паху и сладкая беззащитная кожа способны превратить здравомыслящего врача в необузданное существо, жаждущее обладать безраздельно)… Он стоит у стола (чашки, молочник, сахарница, печенье), в его кудрях — тонкие белые пряди. И Джон застывает от ужаса. Кошмар охватывает его пожаром, и он сгорает в нём моментально — вместе со своим счастьем, вместе со своим нетерпеливым желанием. — Твои волосы, Шерлок… — Я знаю. — Он улыбается. — Преклонный возраст не исключает седин. Не обращай на это внимания. Лучше поцелуй меня. — Мне страшно. — По телу несётся дикая дрожь — Джон трясётся в ознобе. В огромных глазах плещется мрак — что он наделал?! — Мне тоже. Совсем немножко. — Шерлок подходит ближе. — Выглядишь потрясающе. Джон невольно шарахается, отступая на шаг. — А вот это напрасно, — понимающе усмехается Шерлок. — Не бойся. Ничего не бойся, Джон. Я уверен, что запаса моего долголетия хватит на нас обоих. — Он притягивает к себе дрожащее голое тело и от наслаждения закрывает глаза. — Разве мы не сообщающиеся сосуды? Так ты собираешься меня целовать? — Не знаю. Шерлок шепчет, обжигая губами висок: — Я люблю тебя, Джон, и я буду тебя целовать. А ты будешь целовать меня. Недостаточная концентрация меланина не способна убить любовь…

***

***

— Ну что, домой? Если честно, я сварился вкрутую. Устал — не открывает глаза. А может быть, дремлет. И то сказать, ночь выдалась не из лёгких. К тому же он ненавидит капельницы. Но никуда не денешься, надо. Твоя жизнь хрустальна и так дорога для меня. — Ничего-ничего, я не сдамся. Нихрена я не сдамся! Прохладный душ, кислородный коктейль. Да, и ещё те чудесные витамины! Знаешь, я в них поверил. Мне кажется, или у тебя уже не так сильно немеют пальцы? И ногти — посмотри, они выглядят значительно лучше… Мы ещё повоюем, любовь моя. О, как мы ещё повоюем! Минута, да наша. А дома мы съедим немного бульону… — Джон. Не спит. — Ты что-то хотел? — Джон… Да, я Джон. И я очень сильно тебя люблю. Он катит коляску к выходу, осчастливленный шелестящим бесплотным голосом — в последнее время он слышит его всё реже. — Простите, — раздаётся у него за спиной, и, остановившись, он удивленно оглядывается — неужели решилась? — Вижу, вы уезжаете, но… Всего лишь минутку, позвольте. Не время, леди, не время. Мы очень спешим. Но Джон вежливый человек и не может отмахнуться от дамы, тем более такой симпатичной. Он заприметил эту старушку давно. Она очень мило прячет своё любопытство, но неизменно оказывается поблизости — читает роман, вяжет, дремлет… И посматривает исподтишка. — Да, конечно. Могу я чем-то помочь? — Да. То есть… Нет. — Она смущённо вздыхает. — Я гуляю в этом скверике каждый день. Свежий воздух полезен для моих изношенных лёгких. И, наверное, вы заметили, что я наблюдаю за вами. Джон улыбается — очень приятная леди. — Не буду скрывать, заметил. Она улыбается тоже. — Надеюсь, вас не слишком обидит моя назойливая бестактность, пожилым одиноким леди это простительно. — Я не в обиде. Нисколько. — Ещё раз простите. Этот старый мужчина, он… — Она сосредоточенно морщит лоб. Глаза её, хоть и утратили свой прежний ореховый мёд, проницательны и умны. — Очевидно, что не отец и не брат — ни одной общей черты… Но вы так его любите! Моё сердце — боже, оно обмирает. Каждый раз, возвращаясь домой, я горько плачу, думая о вашей чудесной паре. Не могу понять, почему, и ничего не могу с этим поделать — глупые слёзы катятся сами. Кто же он? Джон наклоняется, с нежностью поправляя плед на костлявых коленях (он всё же отвоевал у строптивого долгожителя эту маленькую победу и рад несказанно, потому что даже в самый разгар жары его ступни остаются холодными, и Джон потом долго растирает их согревающим кремом, по крупицам возвращая тепло). Убирает белую прядку. Целует сморщенный лоб. — Всё очень просто, — говорит он. — Это мой Шерлок. И моя жизнь. *«Средство Макропулоса» — фантастическая пьеса Карела Чапека. Сюжет построен вокруг секрета неограниченного долголетия.