Перечитывая Шекспира

Признаюсь я, что двое мы с тобой, Хотя в любви мы существо одно. Я не хочу, чтоб мой порок любой На честь твою ложился, как пятно. Пусть нас в любви одна связует нить, Но в жизни горечь разная у нас. Она любовь не может изменить, Но у любви крадет за часом час. Как осужденный, права я лишен Тебя при всех открыто узнавать, И ты принять не можешь мой поклон, Чтоб не легла на честь твою печать. Ну что ж, пускай!.. Я так тебя люблю. Что весь я твой и честь твою делю! *** Предупреждение автора Много секса Открытый финал АУ по отношению к третьему сезону. Мэри Морстен не агент и не киллер, она просто женщина. *** Шерлоку больно. Ему всегда больно, хотя их близость началась не вчера — два года они занимаются сексом при каждом удобном случае. Но таких случаев слишком мало, чтобы Шерлок мог принимать Джона в себя безболезненно. Постель они делят не часто. Джон очень занят. Работой. Семьёй. У Джона семья, и поэтому он очень занят, и поэтому Шерлоку остаётся одно — ждать. С течением времени ожидание перестало быть пыткой. Лихорадочным нетерпением. Чёрной гарью, осевшей на сердце. Шерлок сумел приспособиться и даже смириться с тем нелепейшим, уродливым фактом, что он давно уже не главный человек в жизни Джона Уотсона. Но это так. Джон забегает на Бейкер-стрит, предварительно позвонив, и виновато просит: «Я забегу?» Шерлок умирает от всего сразу: от просьбы (неужели Джону в самом деле требуется разрешение?), от виноватого тона. Но больше всего — от короткого «забегу», всегда означающего одно: Джон придёт, будет растерянно и смущённо топтаться на месте, оглядываться по сторонам, словно не зная, куда ступить, спрашивать, как дела и что нового, а потом обнимет и часто задышит. А потом он быстро и нервно посмотрит в сторону спальни. Шерлок тоже посмотрит в сторону спальни. Потом он посмотрит на Джона и ободряюще улыбнётся: да, Джон, конечно, да. Разве не этого я жду целую вечность? Джон возьмёт его руку и с благодарностью и тоской поцелует кончики пальцев. А потом, в спальне, Шерлоку будет больно — в который раз. Джон потеряет голову быстро — едва прикоснувшись к его шее губами. А дальше… Он будет нетерпелив, страстен, он будет дрожать и стонать. Он очень хочет — так сильно, что мгновенно теряет голову. И себя. Шерлок, Шерлок, повторяет он, словно это имя затмевает ему весь мир и оправдывает его бесконтрольный напор. Он не груб — он страстен, но это ничего не меняет. У Джона крупный член, а у Шерлока давно не было секса — никакого. Он никогда себя не ласкает, не совершает всех этих действий, которые, наверное, сделали бы его ожидание не таким безнадёжным, а его вход — не таким тугим. Он просто не может этого допустить, и если однажды Джон перестанет к нему забегать, тело Шерлока закроется окончательно, а потом омертвеет. Джон старается быть осторожным. Густо смазывает его изнутри. Смазывает себя, несколько секунд скользя по члену рукой, чтобы хотя бы частично снять напряжение. От его тела пышет. Его дыхание огненно. Шерлок предпочитает отдаться сзади, чтобы не видеть его лица. Чтобы представить, что это кто-то другой, что это не Джон, его Джон, который женат на Мэри и которого Шерлок любит с такой немыслимой силой. Пусть это будет кто-то другой, забегающий, чтобы Шерлока взять. От осознания невозможности происходящего Шерлок очень страдает. Это невозможно, невозможно! Но без этого ему просто нет жизни. Джон — это всё для него. Джон его любит, Шерлок в этом уверен. Может быть, так же сильно. Может быть, даже сильнее. Но он приходит к нему украдкой, принося с собой тонны вины и горечи, и эти тонны погребают под собою любовь. Поэтому Шерлок предпочитает на него не смотреть, стоять на коленях, прогнувшись в спине и выпятив зад. Нелепость… Джон проталкивается натужно, входит с трудом, движется медленно, из последних сил сдерживая себя. Он нежно гладит его поясницу. Гладит живот. Ласкает член. Целует, целует… Говорит о любви — бесконечно, голосом, полным муки. И поэтому Шерлок терпит всю эту боль, которая превращает его внутренности в нарыв. Потом Джон убыстряет темп. Он больше не может быть бережным — это сложно при таком малом количестве встреч. Боль становится адской, а Джон становится дьяволом — любящим до самозабвения, но безжалостно. Он сотрясает Шерлока бьющими, размашистыми толчками и вскоре врывается в самую глубину. Он так стонет при этом, что Шерлок готов стерпеть любые мучения. Кроме того, это действительно сладко — несмотря ни на что, и поэтому позже он соврёт без зазрения совести, что ему было очень, очень хорошо. Замечательно. Пальцы Джона тонут в мякоти его ягодиц — Джон раздвигает их, чтобы видеть, как член погружается в тело того, кого он в самом деле так сильно любит. Джон кричит во время оргазма — всегда. Потом этот крик надолго остаётся в ушах. Иногда при воспоминаниях о крике Джона, в котором такое блаженство и такое освобождение, у Шерлока возникает эрекция. Но, как правило, это бывает в первые несколько дней. Потом крик становится тише и глуше. Потом исчезает совсем. Шерлок предпочитает не помнить о нём. До следующего раза, когда Джон вырвется из своей суматошной, наполненной, полноценной жизни и наполнит собою его. * Это случилось… давно. После свадьбы Джона и Мэри. На самом деле, это случилось на следующий же день. За пять часов до начала медового месяца. До отъезда супружеской пары из Лондона. В их свадебное путешествие. Шерлок часто думает, как Джон пережил это всё? Утром он приехал на Бейкер-стрит — взволнованный и чуть-чуть виноватый. Шерлок почти не спал в эту ночь, потому что спокойно спать после свадьбы Джона — нонсенс. Ну в самом деле, как можно? Когда в сердце — ледяная игла. На Джоне  знакомая рубашка и знакомые джинсы. И ботинки — те самые, коричневые со шнурками. Никакой свадебной мишуры в виде костюма, молочного галстука и цветка в петлице. Это Джон. Всё тот же Джон. Только женатый на Мэри. Шерлок смотрит хмуро и непонимающе — что за странный визит в половине восьмого утра? Ты сошёл с ума, Джон? Или… что-то случилось? — Что-то случилось? Джон мнётся и отводит глаза: — Всё нормально. Ты… Ты вчера так рано ушёл. Я не находил себе места. Шерлок дёргает бровью: — Твоё место известно — оно возле Мэри. В чём дело, Джон? Шерлок и правда не понимает, что привело Джона к нему, что вырвало его из супружеской постели в такую раннюю пору. И почему он так сильно нервничает. — Ты даже не попрощался, а сегодня мы уезжаем. И я… Джон замолкает. — И ты пришёл попрощаться, — заканчивает за него Шерлок. — Наверное. Да. Я пришёл попрощаться. — Джон произносит это как робот, и Шерлоку, который давно уже ничего не боится, вдруг становится страшно. Он чувствует, как в подмышках выступает горячий пот. — Прощай, Шерлок. — Может быть, всё-таки до свидания? — говорит Шерлок. Его голос дрожит. Каждая нотка вибрирует от непонятного внутреннего волнения, которое нарастает с каждой секундой. — Чёрт! — восклицает Джон и улыбается как-то жалко. — Конечно же, до свидания. Что я говорю… До свидания, Шерлок. А потом он подходит ближе и смотрит в лицо — он сжигает Шерлока своим взглядом. А потом он обхватывает его шею руками, притягивает к себе и целует в губы… Он целует его. Он поглощает его клетка за клеткой. И если это не то, чего хотел Шерлок с первой минуты их встречи, то весь мир — мерзость и ложь. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Джон едва не плачет, оседая у ног Шерлока на ковёр и зажимая руками голову. — Я так сильно люблю тебя, Шерлок. Я понял это, когда ты исчез, и едва не сошёл с ума. Шерлок мог бы сказать, что вообще-то он исчез с его свадьбы, но он никогда не позволит себе этого сделать. Он не может ранить Джона ещё сильнее, потому что с ужасом видит, как Джон раздавлен, в какую страшную историю он угодил. И не знает, чем тут можно помочь… Через четверть часа они уже в спальне — в постели Шерлока, на разворошенном ложе отчаяния, где в эту трудную ночь он тщетно пытался уснуть. Они голые и возбуждённые. Они впиваются друг в друга, и всё возможно сейчас. Непредвиденность ошеломляет, и поэтому Шерлок не думает ни о чём. Он лежит под Джоном, чувствуя жаркую тяжесть его мышц и костей, чувствуя его член на своём животе, и знает только одно: это его человек, его мужчина, его любовь и его жизнь. У Джона настоящая лихорадка. Он сжимает его так сильно, что Шерлоку трудно дышать. Его рёбра гнутся под ладонями Джона. Его позвоночник изгибается плавными волнами — навстречу Джону, в его руки. Только в его руки. Джон спешит, как будто боится, что передумает. Как будто в любой момент в его голове что-то щёлкнет, и он отпрянет в испуге от Шерлока. От его кожи и беспорядочно разметавшихся по подушке волос, от его сладких губ, от всего его тела, настолько желанного и любимого, что больно вдохнуть. В горле клокочут слёзы. Джон потрясён силой своей любви. Его оргазм запределен. Но самое главное — он видит оргазм Шерлока. Видит, как Шерлок взмывает над смятой постелью — прекрасный и опалённый. Как опадает потом на простыни и вздрагивает от повторяющихся конвульсий. И как не может открыть глаза. Однажды после мастурбации Джон лизнул свои пальцы и попробовал сперму на вкус. Сперма Шерлока слаще мёда. Джон облизывает его живот, а потом облизывает член и посасывает его упоительно нежно. Прижимается лицом. Втягивает запах ноздрями. И снова посасывает. Он не может назвать всё это каким-нибудь пошлым словом. Он делает что-то настолько трепетное и великое, что не находит для этого слов. Просто член Шерлока у него во рту, и это нихрена не чёртов минет… Он так и говорит: «Это нихрена не чёртов минет. Просто твой член у меня во рту и всё. Просто я люблю тебя как сумасшедший. Открой глаза. Пожалуйста». И целует его веки. Шерлок чувствует аромат своей спермы и дыхания Джона. И запоминает навечно, потому что не думает, что это когда-нибудь повторится. Потому что вчера всё изменилось. Ещё час они лежат, не разрывая объятий, а потом Джон собирается и уходит. * Весь следующий месяц Шерлок почти не живёт. Он помогает Лестрейду в расследовании убийства, но всё равно почти не живёт. Джон три раза звонит, фоном их дружеского разговора служит весёлое подтрунивание и смех Мэри Уотсон. Пишет Джон каждый день. По несколько раз в день. Шерлок думает о том, что, возможно, только это и помогает Джону держаться, потому что в каждом его сообщении слова любви и тоски. Шерлок уверен, что отправленные сообщения Джон удаляет, но ему довольно того, что эти сообщения сохраняются у него. Он не знает, что будет делать, когда Джон вернётся. Джон возвращается. Приезжает на Бейкер-стрит. И в этот же день, задыхаясь и едва не рыдая, берёт Шерлока по-настоящему. Он умоляет простить, умоляет не прогонять его к чёртовой матери, он умоляет обо всём на свете — влюблённый безумно, худой и страшный от загара и невыносимых страданий. Шерлок с радостью отдаёт ему своё тело. Это ужасно. И хотя Джон готовит его со всей тщательность и любовью, начиная с ванной, где он делает с Шерлоком очень интимные вещи, но Шерлоку совершенно не стыдно, и заканчивая постелью, где предусмотрено всё: смазка, презервативы, один из который он потом сдирает со своего налитого члена, потому что «на хер это дерьмо, я слишком тебя люблю». Это пытка, которую Шерлок выдерживает с трудом. Но при этом он бесконечно счастлив, только почему-то не хочет смотреть на Джона — на Джона, чьё лицо меняет свои очертания, и которого он любит так сильно, что лучше на него не смотреть. Это значительно легче. В итоге всё у них получается, ведь этого хочет Джон. Джон гладит его волосы, шею, бормочет нежности, просит прощения, кутает в одеяло. Он проводит с Шерлоком весь этот день, не прикасаясь к нему ничем, кроме поцелуев и взглядов. Они обедают и посмеиваются над тем, что Шерлоку трудно сидеть. Глаза Джона сияют любовью. Восхищением. Счастьем. Думать о том, что будет дальше, они не могут и не хотят. Как и о том, что они предатели. Джон уходит, и Шерлоку остаётся только боль пониже спины и звуки: шорох простыней, глухие, ритмичные удары кровати о стену, тихий скрип, стоны, всхлипы и крик Джона, от которого закладывает уши и взрывается сердце. Неделю Джон не показывается, только звонит, и однажды утром, прочитав в телефоне «я думаю только о тебе, пожалуйста, позавтракай, иначе я тебя придушу подушкой», Шерлок остро осознаёт, что теперь это и есть его жизнь: быть любовником женатого человека и ждать его каждый день и каждый час. Каждую минуту. Ему так страшно от этого, что стынут пальцы. Он испуганно оглядывается вокруг и очень хочет проснуться. * Месяц спустя Джон задаёт тот самый вопрос: — Как такое могло случиться? Шерлок холодеет, потому что уверен, что продолжением будет «как мы могли это допустить? вляпаться в такое дерьмо? трахнуться как два ебаных педика?» Всё это время они избегают главного разговора. Боятся озвучить ситуацию как она есть. Кроме того, за этот месяц Джон появлялся всего лишь три раза. Шерлок всё понимает. После свадебного путешествия у Джона много работы, да и Мэри требует повышенного внимания. Они молодожены, в конце концов, и просто обязаны находиться рядом. Они ходят в кино. Обедают в ресторане. Танцуют. Приглашают на ужин друзей семьи. Это нормально для пары, нацеленной на долгую совместную жизнь. И ожидающую пополнения. Шерлоку остаётся лишь ждать, что он и делает. Когда один из них наконец-то осмеливается озвучить проблему, Шерлок испытывает облегчение: сейчас это закончится, и, возможно, если он сможет справиться, всё у него будет как прежде. Ведь жил он когда-то без Джона. И пусть это было давно — так давно, что страшно даже подумать, но всё же… — Как могли мы не понять всего, что с нами происходило? — продолжает Джон, и, уже подготовившись к собственному варианту этого разговора, Шерлок недоумённо моргает, словно не понимает ни единого слова. — Ты и я, — поясняет Джон, по сосредоточенному взгляду Шерлока догадываясь, что тот в замешательстве. — Мы. Ведь мы всегда любили друг друга. Шерлок молчит, мучительно подыскивая ответ. В голосе Джона бездна отчаяния: — Если бы не беременность… Я бы развёлся с Мэри и вернулся сюда. Я бы женился на тебе. Мы жили бы здесь до конца наших дней, выносили друг другу мозг, вернее, ты выносил бы мне мозг, а я бы это терпел, и были бы счастливы. Что же делать, Шерлок? Я не могу без тебя. Но и Мэри не брошу. И ребёнка. Что делать? Он говорит тихо, без надрывных ноток, и подсознательно Шерлок отмечает, что Джон не говорит «она», он говорит «Мэри» — уважительно и даже тепло. За это Шерлок любит его ещё больше. Джон. О, Джон! Но он и в самом деле не знает, что делать. Их связь длится два месяца, их любовь — бесконечное число дней и ночей. Он и в самом деле не знает, что делать. — Давай подождём, — говорит он, ненавидя себя за эту отмазку. Джон усмехается: — Мудро. Чего? На этом разговор прекращается, и они вновь попадают в спальню — оба внутренне потрясённые, раздавленные глобальностью их беды, безвыходностью их положения, но от этого не менее страстные. Шерлоку снова больно. Джон это понимает. Разве можно обмануть Джона? — Шерлок… — выдыхает он ему в спину. — Я хочу тебя видеть. Повернись, очень тебя прошу. Но в ответ Шерлок с силой насаживается на член, едва не теряя сознание от режущей вспышки в промежности, и Джон охает от неожиданности и толкается глубоко и мощно. — Шерлок, — стонет он, задавая яростный темп, — любовь моя… «Я повернусь к нему, обязательно, — думает Шерлок сквозь марево боли. — Я… я не могу… господи…» Тем не менее он кончает, и это ошеломляет его. Это бесподобно — боль и оргазм, и Шерлок завтра же готов это повторить. Повернувшись к Джону лицом. Глядя на Джона. Любя его, несмотря на то, что он женился на Мэри, бросив его одного в этой пустой, молчаливой квартире — смотреть на вещи, совсем недавно принадлежавшие им двоим. Но завтра не получается. Не получается и через неделю. И через две. Полтора месяца Джон не может приехать, потому что сначала Мэри сильно простужена, а в её положении это опасно, и необходимо быть рядом. Потом она выздоравливает, но ещё слишком слаба и хандрит, и поэтому надо её развлекать. Потом его отправляют в Глазго на выставку медицинского оборудования. Шерлок ждёт. На Бейкер-стрит Джон приезжает, едва живой, и, буквально ввалившись в квартиру, сгребает его в охапку, зарывается носом в шею и бормочет о том, что почти умер за это время. Шерлок, который уже сто раз решил не пускать его на порог — никогда и ни за что, потому что хватит уже этих мук, — сжимает его спину и плечи, дрожит от счастья и облегчения. Джон снова с ним. — Ты любишь меня? — шепчет он, ужасаясь слезливости голоса и жалобности интонаций. — Господи, — стонет Джон. — Я как в капкане. Я без тебя дышать не могу. * Сегодня они впервые поссорились. Не так, как ссорились раньше — по любому поводу, даже не замечая того и потом не помня причины. Сегодня они поссорились как любовники. … Шерлок дрожит и горит. Он не представлял, что это может быть так потрясающе хорошо. И так эротично. И хотя он не кончил, чувства полного удовлетворения это не отменяет. Кроме того, они только недавно легли в постель… Раньше, узнав о таком сексуальном контакте, он сказал бы, что это отвратительно, и брезгливо поморщился. Сейчас он выстанывает имя Джона, находясь на вершине блаженства. За полгода их отношений они делают это впервые. Джон делает это. Но Шерлок не сомневается, что потом, при следующей их встрече, он то же самое сделает Джону — без тени брезгливости, напротив, с ощущением наивысшего удовольствия. Его рот заполняет слюна — сегодня, непременно сегодня. Он сделает это прямо сейчас. Он знает, что Джон будет яростно сопротивляться, потому что из них двоих именно Шерлок — хрустальная звезда, наполненная прозрачной росой. Но он сломит сопротивление… — Тебе понравилось? — шепчет Джон немного смущённо, целуя его висок. — Да, — отвечает Шерлок с улыбкой. — Очень. И я намерен… Но Джон не даёт ему договорить. — Возьми меня. Шерлока окатывает жгучей волной. К этому он не готов. Совсем не готов! — Но… — Я чистый. Я всё сделал заранее. Он с ума сошёл? Какая разница, чистый он или вываленный в дерьме? Это же Джон, и Шерлок любит его всё сильнее. Просто он пока не готов. К тому же он ни разу не проникал в чьё-то тело, и отсутствие опыта делает его совершенно беспомощным. — Джон, прости, не сегодня. — Всё ясно. — Джон резко садится в постели. — Тебе противно. Ну как же — Шерлок Холмс и вдруг чья-то задница, в которую надо засунуть сначала пальцы, а потом собственный член. Да, видимо, это очень противно. Для тебя. Шерлок понимает, что в Джоне говорит сейчас какой-то надлом. Неуверенность, в том числе и в завтрашнем дне. Привычное чувство вины. Безысходность. Всё это смешано в горчайший коктейль, который ищет выхода в нелепой и несправедливой обиде. Шерлок всё это понимает, но обижается тоже, потому что его коктейль не менее горек. Он срывается с постели и набрасывает на плечи халат. — Можешь думать всё что угодно. Джон тоже встаёт, и при виде его торчащего возбуждённого члена у Шерлока перехватывает дыхание. И он говорит чистейшую глупость: — Не хочу, чтобы твоя задница пострадала. Возможно, Мэри захочет её приласкать. Возможно, вы пойдёте в кино, и тебе будет трудно сидеть… Джон глядит с изумлением, словно не верит. А потом собирает одежду и выходит из спальни. — Я ухожу, — говорит он в дверях, и Шерлок мелодраматично сжимает виски, не давая себе отчёта в том, что этот жест ужасно смешон. На следующий день его набирает Мэри. — Ну, и что с вами двумя? Снова что-то не поделили? Джон ходит чернее тучи. — Пустяки, — отвечает Шерлок, усиленно пичкая голос улыбкой. — Ты же знаешь, как легко это у нас происходит. Немного повздорили из-за… в общем не важно. Неважно. Конечно, неважно. Просто Джон раскрыл его пальцами и впервые проник языком, лаская долго и сладко, вылизывая, вызывая поток нереальных эмоций, дрожь и жар во всём теле. А потом предложил себя. * Разумеется, они помирились. Ещё бы! Неделю они не звонили друг другу и не писали, и Шерлок метался по Лондону как подстреленный тигр. В надежде случайно увидеть Джона — за столиком уличного кафе, на проспекте, в супермаркете. Он готов был увидеть его даже под руку с Мэри — лишь бы увидеть. Вторая неделя начинается коротким и несмелым сообщением: «Очень соскучился». Руки Шерлока сильно трясутся, когда он набирает ответ: «Я тоже. ШХ». «Прости, что пропал». «Да ладно тебе, я всё понимаю. ШХ». «Не понимаешь». «Я завален работой. Вырвусь только к концу недели». «Пустишь?» «Я тебя жду. ШХ». Шерлок знает основную причину его отсутствия, и чем он «завален». Джон приезжает в четверг — поникший и тихий. Его усталость болезненна. Его голос шелестит сухим листопадом. Но его страсть по-прежнему бесконтрольна. С порога они устремляются в спальню: закрыться, забаррикадироваться от мира, где им двоим не уготовано места. Джон раздевает Шерлока сам, потому что это означает, что уже можно начать целовать его, прикасаться к нему руками — выиграть у времени лишние три минуты. Шерлок открыто стонет и льнёт к его телу. Я сделаю всё, что он пожелает, думает он. Но Джон ничего не просит. Он дарит Шерлоку нескончаемые поцелуи, берёт в рот его член, втягивает его яички и перекатывает их во рту, отчего Шерлок начинает метаться на постели и широко раскидывать бёдра. Язык Джона снова порхает у входа, потом погружается — плавными толчками, на возможную глубину. От этого Шерлок шалеет и бешено дергает тазом — вверх-вниз, отдаваясь на грани беспамятства. Он кончает быстро, от одного только языка, а потом набрасывается на Джона: на его соски, которые жадно сосёт, на его член, который заглатывает в самое горло. Его руки полны безумия, они сжимают и гладят, движутся по члену ритмично и быстро, и вот уже слышен этот раненый крик — Джон кончает так обильно и долго, что Шерлок догадывается об отсутствии секса между ним и Мэри. Это понятно — Мэри скоро рожать. Но всё же он радуется, как будто всё это время Джон хранил ему верность. Вскоре Мэри рожает, и Джон исчезает на месяц. Он почти не звонит; пишет часто, но сдержанно, словно испытывает стыд перед малюткой, поселившейся в их с Мэри квартире. Шерлок надеется, что он не исчез навсегда. Он уже не рассчитывает на любовь, он хотел бы сохранить Джона как друга. Хотя бы. Видеть его, слышать его голос, иметь возможность прикоснуться к его руке. Второй месяц проходит в том же режиме. В начале третьего месяца Джон появляется — его лицо опрокинуто, нездоровая серость делает его почти старым, седины, кажется, стало на порядок больше. Но от этого Джон ещё прекраснее и дороже. Шерлок первый обнимает его и прижимает к себе. — Шерлок, боже… Джон лежит на нём сверху, его лёгкие мощно гоняют воздух, руки и ноги подрагивают, мышцы живота сокращаются. Он только что кончил — глубоко в Шерлока. Перед этим он забросил его ноги себе на плечи и согнул едва ли не пополам. Его член диким поршнем орудовал в заднем проходе, вбиваясь с отчаянной силой. Кровать ходила ходуном. Джон вскрикивал на каждом толчке. Шерлок кружился в расплавленном олове боли и счастья, тянулся руками к Джону — к мокрому постаревшему лицу, к седым волосам и пересохшим губам. Он любил его каждой частичкой себя, каждой капелькой крови. Он молил бога, чтобы боль его стала ещё огромнее, чтобы она была запечатана в его теле навеки. Чтобы чувствовать её каждый день. Благословлять её. Наслаждаться ею как верным знаком того, что Джон его правда любит. До безумия и до последнего часа. Но теперь Джон появляется реже, и в этом вся правда жизни. Её реальность. От Джона пахнет ребёнком и грудным молоком. Шерлок остро чувствует этот запах и не может ложиться с Джоном в постель. Джон не настаивает. Он забегает, страдая от чувства вины — ко всем, кого так или иначе ранит своей внезапно обрушившейся любовью. Они делятся новостями, иногда пьют чай, иногда — коньяк. Целуются, обнимаются и не переходят границ. Но иногда Джон бросает взгляд в сторону спальни… Каждый раз Шерлок собирается задать ему нелёгкий вопрос: «Когда мы это закончим?» Не потому, что этого хочет. Этого он боится смертельно — до бессонницы и учащённого пульса. Для него это хуже смерти. Но как же дальше? Где выход? Дочка Джона растёт, он её очень любит, хотя говорит о ней мало и никогда не показывает фотографий. Шерлок видел её лишь раз, восемь месяцев назад,  — на руках слегка располневшей, но цветущей и смеющейся Мэри. Девочка показалась ему очень хорошенькой и была похожа на мать. Каждая их встреча заканчивается тоской. Каждый их секс — безумство и боль. И пусть ни один из них не раскаивается, оба страдают от греховности их любви. Это и правильно и неправильно одновременно. И красиво и грязно. И честно и подло. Оба они понимают, что это тупик, и на каком-то этапе, когда внутри особенно сильно печёт, Шерлок отказывается от секса. Совсем. — Мы не можем, Джон, — говорит он безжизненно. — Ты сам это понимаешь. * Мэри звонит поздно вечером. — Джон вышел за молоком. У нас закончилось молоко, представляешь, а я пью чай исключительно с молоком, это необходимо, чтобы… — Она запинается на долю секунды и продолжает, не изменяя тона: — Я знаю о вашей связи. Женщину сложно обмануть, Шерлок, и тебе надо было об этом задуматься. Мне достаточно было увидеть вас вместе — тогда, восемь месяцев назад. Вы же оба больные — совершенно! Я бы даже вас пожалела, если бы не была так сильно разочарована. Сколько это продолжается? Год? Или больше? Вы трахнулись, когда я была на сносях? — Она замолкает, как видно, пытаясь справиться с тем, что душит её и терзает. А потом продолжает спокойно: — Подлые. Какие вы оба подлые. И всё равно… Так вот, я не отдам тебе Джона. И не надейся. Можете продолжать свои любовные игры, свои нетайные тайны, раз уж вам так приспичило, но он мой муж, он отец нашей дочери. Ты хотя бы понимаешь всю меру ответственности? Шерлок не отвечает. Не может. Не в силах ответить. В трубке — лёгкое дыхание Мэри. Какие-то шорохи. На один нереальный миг ему кажется, что она развернула и положила в рот конфетку. Но в голосе Мэри — сухая горечь: — Перестань его мучить, Шерлок. Он сам не свой. Люби его, пока тебе это не наскучит. Я готова терпеть. Наконец-то губы Шерлока разлипаются, преодолевая сковавшую их тяжесть: — Любить его мне не наскучит. Никогда. Мэри долго молчит. — Даже так? — произносит она наконец, в её голосе слышны сомнение и надтреснутость, как будто Мэри поняла что-то важное и не может в это поверить. — Надо было приехать на Бейкер-стрит, чтобы увидеть тебя в этот момент. — Не надо. Ничего хорошего ты не увидишь. Шерлока охватывает странное безразличие. Происходит кошмарная вещь. Мэри, которую они приняли как свою, которую полюбили, знает об их романе. Но Шерлоку даже не стыдно. Как будто внутри у него образовалась пустыня, по которой гуляет ветер — горячий и полный сухого песка. Это, конечно же, больно, но Шерлоку к боли не привыкать. Он понимает, что всё разрушено, что ничего больше не будет, и не видит смысла продолжать разговор. Он не пустит Джона сюда, он закроет дверь на миллионы замков. Мэри не придётся терпеть. — Я… — начинает он, хватая ртом, как ему кажется, последний глоток воздуха на земле. Но Мэри перебивает: — Тебе надо уехать, Шерлок. — Что? — непонимающе переспрашивает он. — Уехать на год, — говорит Мэри спокойно. — Лучше бы, конечно, на два. — И добавляет жёстко: — Или навсегда. Навсегда! К чертовой матери подальше от нас. А потом… Шерлоку хочется кричать на весь мир. Он почти не слышит её слова. Кто-нибудь, скажите, что он сделал не так? Почему его жизнь рассыпается битым стеклом? Почему счастье доступно кому угодно, только не Шерлоку Холмсу? — Я не уеду. Я не брошу его… опять. — Можешь дослушать? — Всё спокойствие Мэри улетучивается за одно мгновение. Она тяжело дышит. Её голос срывается и дрожит. — Я должна бы пристрелить тебя, Шерлок. Ты сделал ужасную вещь, ты это понимаешь? Тем не менее, я веду с тобой эти чёртовы переговоры, и мне даже не верится, что это происходит на самом деле. Так что дослушай. Твой отъезд не обсуждается. Ты уедешь из Лондона завтра же. Соберёшь чемодан и свалишь отсюда хоть к чёрту, хоть к дьяволу на рога. А я останусь с Джоном и… — И что? — … и буду ждать. Мне тяжело, ты знаешь… Я в панике, если честно. Но я приняла решение, каких бы мук мне это ни стоило. Сейчас всё зависит от вас обоих. Может быть, тебе понравится путешествовать, может быть, Джону понравится быть отцом и мужем… Не знаю. Но если за этот год ничего не изменится, если я пойму, что Джону без тебя невозможно, если ты сам поймёшь, что он тебе нужен, что твоё «никогда» имеет какой-то вес, я клянусь… клянусь, Шерлок!.. что сама подам на развод. Он будет с тобой. Вы будете любить друг друга столько, сколько хотите. На сколько вас хватит. И я не буду для вас врагом, хотя, конечно, друзьями мы не останемся. И не думай, что я какая-то добрая фея, готовая превратить сраную тыкву в дом ваших грёз. Сейчас я вас ненавижу, и Джона ничуть не меньше, а может быть, больше. Вы оба разнесли мою жизнь по кускам. Вы два законченных мудака. Поэтому, ради бога, Шерлок, ради всего святого, дай мне это чёртово время. * Шерлоку очень страшно. В его груди — бешеное кружение бешеных сил, которые в любую минуту могут вырваться на свободу и разрушить его до конца. Мэри права. Им плохо, и стоит взглянуть на это объективно и трезво. Они давно не сидят у камина, болтая о разных вещах. Не ужинают наспех в китайском ресторанчике, глотая экзотическую еду и торопясь следовать дальше — туда, где они оба необходимы. Джон не стоит за плечом молчаливым ангелом, когда очередное сложное дело требует от Шерлока всех его безграничных ресурсов — за два года Джон ни разу не принял участие даже в самом коротком расследовании. У них есть только секс — болезненный, сводящий с ума, — от которого они оба зависят, но пламя которого однажды тоже сойдёт на нет. И что останется им?.. Он собран и почти бесстрастен, когда берёт со стола телефон. — Джон. Нам надо поговорить… *** От автора: я верю, что Шерлок вернётся, что Джон будет ждать его, и что всё ещё может быть хорошо. Поэтому — to be continued…