Перечитывая Шекспира

Твоя ль вина, что милый образ твой Не позволяет мне сомкнуть ресницы И, стоя у меня над головой, Тяжелым векам не дает закрыться? Твоя ль душа приходит в тишине Мои дела и помыслы проверить, Всю ложь и праздность обличить во мне, Всю жизнь мою, как свой удел, измерить? О нет, любовь твоя не так сильна, Чтоб к моему являться изголовью. Моя, моя любовь не знает сна. На страже мы стоим с моей любовью. Я не могу забыться сном, пока Ты от меня вдали — к другим близка. АU по отношению к первой встрече 1. Большое окно его спальни выходит в сад. Летом, когда в саду всё сочно и зелено, окно распахнуто настежь, и деревья так близко, что кажется, можно дотянуться до них руками. Осенью от красочной пестроты за стеклом захватывает дух, а благоухание намокшей листвы просачивается даже сквозь плотно закрытые створки. Шерлок нюхает воздух и удивляется, почему аромат увядания так головокружительно прян. Зимой отяжеляющий ветви снег делает его комнату светлее и чище — это здорово. Весной на подоконник слетаются лепестки яблонь и вишен — бело-розовые однокрылые бабочки. Это красиво. Шторы в комнате раздвинуты днём и ночью; Шерлок засыпает и смотрит на сад, просыпается и снова смотрит на сад. Ему нравится такое умиротворяющее соседство: шелест листвы и пение птиц, метельное завывание ветра, ритмичная песня дождя… И уж конечно это гораздо приятнее гомонящей толпы детей, заполоняющей усадьбу в дни рождения и сочельник. Утомительно, скучно, неинтересно… Но Шерлоку восемь (на самом деле, семь с половиной, но в данном случае точность не кажется ему настолько существенной), и он не вправе протестовать. Во-первых, папа и мама хотят как лучше; во-вторых, в семье должны быть традиции, и детские праздники — не самая плохая из них. Майкрофт через это уже прошёл, он мудро советует не устраивать забастовку, поскольку это «явление временное», и Шерлок, который слушает брата во всём, решает «проявить снисходительность». Пусть будут эти глупые дни рождения. К слову сказать, не все приходящие мальчики идиоты, есть среди них и вполне разумные существа, а один, упитанный, розовощёкий чертёнок с щербатым улыбчивым ртом почему-то называет Шерлока другом, и хотя у Шерлока собственные представления о друзьях, он не испытывает недовольства. Насколько это возможно… *** Тяжёлая пневмония, перенесённая Шерлоком в феврале, сильно его ослабила; и без того худенький мальчик превратился в тонкую бледную тень. Отросшие кудри добавляли трагизма его измождённому облику — он выглядел узником подземелья и своим затянувшимся кашлем пугал миссис Холмс. О школе пришлось забыть, но родители отнеслись к этому философски: умненький Шерлок всё наверстает, главное — его лёгкие. За лето мальчик окрепнет (свежий воздух, ягоды, фрукты, молочные коктейли, непременные две недели на побережье, солнечные ванны, морские купания) и осенью покинет родное гнездо абсолютно здоровым. В начале лета в усадьбе устраивают детскую вечеринку — вразрез с установившимся распорядком и совершенно неожиданно для младших Холмсов. «Шерлок долго болел. Шерлоку нужен праздник. Шерлоку необходимо общение». Кто сказал? Глуповатого вида мальчики, объедающиеся пирожными, и девочки, ревниво оберегающие свои нарядные платьица, — это праздник? Шерлок мог бы поспорить. Да и чепуха, которую они при этом городят, мало напоминает общение. Но тем не менее Шерлок ужасно рад. Потому что праздник — это не только пронзительно вопящие дети и их болтливые мамы. Прежде всего это цветы, яркие букеты в красивых вазах, в изобилии заполняющие гостиную и широкую застеклённую веранду, где после десерта «малышня» затевает шумную бессмысленную возню, называемую игрой. А цветы — это сад. Сад. Главное во всём этом — сад. И Джон… Джон — вот настоящий праздник. Его соломенные вихры, вдумчивый взгляд и улыбка, от которой тепло на душе. Джон Джон Джон Джон Уотсон Сын мистера Уотсона и его бессменный помощник в саду …который, скорее всего, придёт — отцу на подмогу. Во всяком случае, Шерлок очень на это надеется. Шерлок ждёт и боится выдать своё нетерпение. И свой страх, что этого не случится, потому что Джона не было две недели, и мистер Уотсон спокойно без него обходился, и в этот раз может быть то же самое, и тогда Шерлок очень-очень расстроится, нет, на самом деле, он просто умрет и, наверное, будет плакать украдкой, потому что, испытав крушение всех надежд, невозможно удержаться от слёз, и вообще, для чего тогда нужен этот дурацкий праздник и все праздники в целом?.. Джон так и не появился. Мистер Уотсон срезал цветы в одиночестве, со знанием дела составляя из них «совершенно очаровательные композиции», и тогда измученный ожиданием Шерлок решился на невозможное — подошёл, не чуя земли под ногами, и, пылая всем телом, задал ужасный, глупый, бестолковый, постыдный вопрос: «А где Джон?» Мистер Уотсон коротко улыбнулся и, не прерывая занятия, неопределённо кивнул в сторону городка, хотя Шерлоку показалось, что в сторону целого мира со всеми его чудесами, несомненно, куда более привлекательными, чем худосочный мальчик с молочной кожей и пересохшими от волнения губами: «У бабки с дедом гостит. Надо помочь старикам. Скоро приедет. Соскучился?» И снова улыбнулся. Шерлок так перенервничал, что не смог ответить ни слова, — просто дёрнул плечами и поспешил скрыться в тени деревьев. Сердце его билось неистово, благодарность к садовнику Уотсону была горячей и всеобъемлющей (скоро, скоро, скоро, скоро приедет), но праздники Шерлок возненавидел — окончательно. *** У семейства Холмсов большая усадьба. Новый садовник, немного угрюмый, но бесспорно достойный и талантливый человек, творит с их огромным, запущенным садом «нечто безумное». С каждым днём в нём становится «легче дышать». Шерлок находит восторги миссис Холмс справедливыми. Иногда садовник Уотсон приводит с собой напарника — молчаливого мальчика, которому даёт совсем не детские поручения. Но Джон — подросток, а значит, может работать на пару с отцом. Например, сегодня он обрезает кусты садовыми ножницами, и любимый бульдонеж миссис Холмс (Шерлок считает название идиотским, но сам кустарник — довольно красивым) преображается на глазах. Теперь это действительно снежный шар, и миссис Холмс будет всплёскивать руками, восхищённо глядя своим подведённым взором то на кустарник, то на «маленького волшебника». А «волшебник» будет краснеть и смотреть исподлобья — может быть, ему и нравится быть волшебником, но определённо не нравится, когда его называют маленьким. Шерлока не интересуют кусты. Его интересует Джон — весь, от светлой вихрастой макушки до заусенцев на пальцах. Будь его воля, он мог бы стоять возле Джона часами. Просто смотреть. Просто слушать, как тот деловито сопит и время от времени шмыгает носом. Как щёлкают садовые ножницы. Как шаркают по дорожке подошвы потёртых кроссовок. Как он молчит. Как вытирает лицо платком в сине-зелёную клетку. Как пьёт из пластиковой бутылки, и как гуляет по шее маленький ровный кадык. Но такой интерес может показаться окружающим нездоровым или навязчивым, и поэтому Шерлок подходит к Джону нечасто. А вот подглядывает за ним — всегда. Всегда, когда Джон появляется в их саду. Он не знает, в чём тут причина, но его чувства при этом иррациональны и нелогичны. Почему, например, этот жест — то, как Джон потирает пальцами щёки, разглядывая розовый куст, — вызывает в груди щемящую боль? Шерлоку так больно на это смотреть, что горячо и едко глазам. В такие моменты он прекращает своё наблюдение и уходит подальше. И грустит, сам не понимая о чём. Иногда они разговаривают. Когда Шерлок не видит ничего предосудительного в том, чтобы оказаться поблизости и задать приличествующий моменту вопрос, он выходит из своего укрытия и приближается к Джону. Они ведут беседы о том о сём. Джон недостаточно образован (если сравнивать с братьями Холмс), он обыкновенный мальчишка из маленького городка, но рассудителен и умён. Бывает, он улыбается, бывает, подшучивает над Шерлоком — мягко и не обидно. Шерлок счастлив и от того, и от другого. Шерлок счастлив, просто находясь рядом с Джоном, и это чувство так беспредельно, что не спутаешь ни с одним другим. Иногда он позволяет себе мечтать, что однажды Джон предложит ему попробовать. Чикнуть ножницами или выдернуть парочку сорняков. Почему нет? Шерлок сделал бы это с радостью. Благоговейно. Он надел бы хлопчатобумажные перчатки Джона, испачканные землёй и травяным соком, и почувствовал всю ценность собственной жизни. Эти мечты слишком ярки и для Шерлока почти нестерпимы (смятение, дрожь и трепет в самом центре груди, непривычно алые щёки), поэтому он редко мечтает, гоня от себя недоступный восторг и от этого сильно страдая. Джон слишком взрослый для того, чтобы Шерлок мог рассчитывать на взаимность. У Джона крепкие руки, загорелая шея и синие глаза, полные тайн, а Шерлок — всего-навсего сопливая мелочь, потому что со своими худыми коленками и по-девчоночьи волнистыми волосами выглядит, как семилеток. И конечно же Шерлоку только кажется, что Джон рад его видеть, что при виде него он улыбается по-особенному, что взгляд его излучает приветливое тепло. Разве это возможно? Разве станет такой, как Джон, дружить с таким, как Шерлок? Конечно кажется. Конечно нет. Но вдруг?.. *** Как смешно было думать о том, что он хоть в чём-то, хотя бы чуть-чуть интересен Джону! Потому что у Джона в их имении совсем другой интерес. И об этом известно не только Шерлоку — об этом известно всем. Кроме мистера Уотсона, разумеется, который слишком сосредоточен на цветах и деревьях, на корнях, подточенных личинками майских жуков, на тле, что портит верхушки побегов, чтобы замечать проблемы людей. *** Шерлок наблюдателен: многое видит, многое замечает (только не то, что жизненно важно, как выяснилось впоследствии). Часто — с ироничным недоумением. Для чего, например, его матери такие румяные щёки? Она же не кукла. Пятна искусственного румянца не освежают её лица, к чему, как видно, она стремится. Напротив, на алом закатном фоне заметнее тоненькие морщинки. И зачем она так густо подводит глаза? Чёрные стрелы, обрамляющие нежные тонкие веки и устремляющиеся к вискам, тяжёлая бахрома ресниц — всё это слишком насыщенно, слишком… безвкусно. Её изумрудный взгляд становится пугающе тёмным. Шерлоку это не нравится. Его мать и без того хороша. Без этих нелепых, комических ухищрений она могла бы выглядеть совершенством. Кроме того, с недавних пор в ней появились ужимки: она поправляет волосы, поводит плечами, склоняет голову, поворачивается на звук не так, как это было всегда. Неуловимые изменения в каждом движении, еле заметные чёрточки, штришки, тонкие линии, и вот уже что-то чуждое, незнакомое окутывает миссис Холмс прозрачной вуалью, и Шерлоку за неё отчего-то… неловко. Что с ней такое? Почему она выглядит глупо, хотя ничего глупого не делает и не говорит? И почему отец то посмеивается, то недовольно ворчит, а Майкрофт всё чаще каменеет лицом и отворачивается (однажды Шерлоку показалось, что Майкрофт даже тихонько плюнул, но, разумеется, это абсурд — с чего бы ему плеваться?)… Что происходит в их доме? И отчего у Шерлока неспокойно на сердце? Отчего так неодолимо, так болезненно тянет к Джону, как будто, постояв возле него, полюбовавшись, как ловко он составляет букет, Шерлок сможет осмыслить то, что пока недоступно его пониманию. Он быстро идёт по аллее и останавливается поодаль — так, чтобы Джон его видел, и если вдруг Джону захочется поболтать, перекинуться парой словечек, он легко сможет позвать Шерлока или просто махнуть рукой. — Привет, Шерлок! Как дела? Шерлок срывается с места и несётся стремглав, но на полпути притормаживает, переходя на размеренный шаг и мысленно ругая себя за несдержанность. Ни к чему так открыто проявлять свой восторг, свою готовность служить, ведь он не щенок, которого подозвали свистом, он мальчик. Джон никогда не проникнется к Шерлоку уважением, если тот будет слишком активно вилять хвостом. — Красивый букет, — говорит он, глядя на нежные простенькие цветочки. — Маме понравится. Это ведь для неё? — Да, — отвечает Джон, — для неё. — И вспыхивает отчаянно ярким румянцем. — Красивый, — повторяет Шерлок и улыбается — не губами, а, кажется, самим сердцем. А потом — случайно, потому что подслушивать не в правилах Шерлока, потому что это позорно и унизительно, — он становится свидетелем разговора. — Что это? — ворчит мистер Холмс, брезгливо указывая на вазу с букетом — как две капли воды похожим на тот, что Джон собирал не далее как позавчера. И только поэтому Шерлок, проходящий мимо дверей гостиной, замирает на месте и впервые делает то, что не делал ни разу в жизни — слушает, о чём говорят его папа и мама. Ведь это как-то связано с Джоном. С Джоном. — Что это за трава? — Это не трава, дорогой, это душистый горошек. Им полон наш сад, разве ты не заметил? Изумительный аромат — нежный и милый. — Да, милый… От цветов в доме не продохнуть. Тебе не кажется, что увлечение мальчишки Уотсона становится неприличным? Шерлок недоуменно вздрагивает — что за увлечение и почему оно становится неприличным? — Увлечение душистым горошком, дорогой? Что в этом неприличного? — Увлечение тобой, дорогая. Сердце Шерлока заходится стуком. Он осторожно заглядывает в комнату и смотрит на мать. Миссис Холмс улыбается — игриво, жеманно и глупо, глупо, глупо: — Уж не ревнуешь ли ты? Не стану скрывать, очарованность этого мальчика меня развлекает. Он такой неуклюжий и такой… диковатый зверёныш — безумная прелесть. Но делать из этого тему для обсуждения, извини, просто смешно. — Этому зверёнышу скоро тринадцать, моя дорогая. По-моему. Довольно опасный возраст — пробуждение чувственности и прочие… подростковые глупости. Уверен, он фантазирует на твой счёт, — снова ворчит мистер Холмс и поднимает глаза от чашки, в которой, как видно, закончился чай — зелёный жасминовый, без сахара, средней крепости. — А ты его поощряешь. Эти твои улыбочки… Скоро он перестанет себя контролировать и начнет признаваться тебе в любви. Миссис Холмс пожимает плечами: — Ну и что? Что плохого в том, что он влюблён в живую красивую женщину, а не в картинку в порножурнале. — Слишком живую, я бы сказал. — Хорошо, что ты вспомнил об этом. — В её голосе сквозит ледяной упрёк, и мистер Холмс опускает глаза. — Возможно, завтра я его поцелую. В качестве благодарности и награды. Джон достаточно взрослый для того, чтобы это оценить. Джон. Это имя, священное и недосягаемое, врезается в сердце жестоким ударом. Отпрянув, Шерлок стоит, прижавшись к стене спиной, и дрожит с головы до ног. Слышать всё это невыносимо, но и уйти он не может. — Угу, — бормочет мистер Холмс. Кресло под ним скрипит — он ещё не стар и хорош собой, но чересчур грузен. — Не понимаю, чему ты радуешься, играя с огнём. Миссис Холмс смеётся с оттенком вызова и презрения. Но обострять отношения ей не хочется, и она примирительно произносит: — Жизни, дорогой, жизни. Потому что всё это весело. Очень смешно. Романтично. И вполне безобидно. Маленькие садовники всегда влюблялись в своих королев, а разве я не королева? — Королева, королева… — соглашается мистер Холмс, как видно, потеряв интерес к перепалке, анекдотичной самой по себе. — Что у нас на обед? *** Шерлок ошеломлен. Неожиданное открытие едва не сводит его с ума. Теперь он внимательно наблюдает, и собственная слепота кажется ему ужасающей. Непростительной! Как он мог не увидеть? Не заметить? Не почувствовать, наконец? Но теперь-то он видит, он чувствует и от этих чувств ему хочется умереть. Джон влюблён — тяжело и болезненно. В миссис Холмс. В её темно-вишнёвый рот и нарисованные глаза. Шерлок развит не по годам и хорошо понимает природу этой любви: Джону не хочется поболтать с его матерью — о том о сём, — ему хочется… ему хочется… Его взгляд наливается тяжёлым, опасным зноем, когда он смотрит в сторону их огромного дома. О чём думает он в этот момент? О том, как миссис Холмс проходит по спальне, и её босые ступни неслышно скользят, а холёные пальчики поджимаются от прохладных прикосновений? О том, как она… Шерлоку невыносима эта ужасная правда. Он достаточно сообразителен, чтобы вычислить каждую фантазию Джона и за влажной синью его полуопущенных глаз разглядеть глубоко запрятанный интерес. Грязный интерес. Неприличный. Шерлок не дурак, он не настолько мал и прекрасно осведомлён, о чём думают взрослые мальчики, глядя на раскрашенных женщин, — исподтишка, задержав дыхание. И Джон — его Джон! — ничем не отличается от остальных, потому что его взгляд переполнен тем же томлением, слишком сладостным и волнующим, чтобы Шерлок тут же возненавидел это запретное чувство, занеся его в список своих злейших врагов. В его жизни никогда не будет сладостного томления. Он убьёт его, задавит так же безжалостно, как любого другого врага. Любовь, например. *** Его сердце разбито (Шерлок слышал эту фразу не раз, мысленно усмехаясь над нелогичностью сочетания слов, но теперь понимая всю её несомненность, потому что сердце нельзя сломать или привести в негодность, его можно только разбить — вдребезги, так, что потом не соберёшь); словно опутанное колючей проволокой, оно ноет от боли, и этого уже не исправить. Но, хотя Шерлок больше не питает иллюзий, хотя у него не остаётся сомнений, что Джон не считает и никогда не считал его своим другом, что Джону вообще нет до Шерлока никакого дела, ради Джона он готов на любые жертвы. Он должен, должен узнать… Шерлок не представляет, что именно он должен узнать, но это неважно. Во время обеда он неожиданно произносит то, что застаёт семейство Холмсов врасплох: — Любить — это смешно? Майкрофт закашливается и тянет руку к кувшину с морковным соком. Родители поворачиваются в сторону Шерлока и смотрят на него в лёгком смущении — будто Шерлок задал им интимный вопрос. — Нет, милый, конечно же нет, — наконец отвечает миссис Холмс своим прекрасным накрашенным ртом. Она недоуменно переглядывается с мистером Холмсом, но в следующий миг в глазах её вспыхивают смешинки. — Хотя иногда это довольно забавно. — Что в этом забавного? — продолжает Шерлок сердито. Он поклялся себе сохранять хладнокровие (кажется, так говорят, убивая в себе любое чувство), но сейчас не может сдержаться — слишком сильно это касается его самого, слишком он уязвлён. В эту минуту он почти ненавидит мать — её смешинки, её отталкивающее кокетство. Джона он тоже почти ненавидит — за то, что предал, даже не заметив того, — но за него болит его сердце. И за него он вступает в борьбу: — Джон тебя любит. Он приносит тебе цветы. А ты говоришь о нём гадости. — Его взгляд полон дерзкого вызова — да, я слышал, как вы тут сплетничали. — Если бы кто-то любил меня, — продолжает Шерлок с надрывом, — я… я отдал бы ему свой новый конструктор. И самолёт. И… и всё, что у меня есть. — Он понимает, как по-детски это звучит, и сердится ещё больше: — Ты называешь восхитительной дурацкую шапку, которую мне подарили на Рождество, а Джон для тебя неуклюжий зверёныш! Майкрофт снова кашляет, снова тянется к ополовиненному кувшину и не произносит ни слова. — Дорогой, успокойся, — лепечет миссис Холмс. Она слегка озадачена — неожиданная, слишком бурная тирада от всегда сдержанного и очень разумного Шерлока. И из-за чего? — Джон очень хороший. — Тогда ты должна перестать смеяться и полюбить его. Миссис Холмс улыбается; её веселит серьёзность этого разговора и насупленный вид младшего сына. Совсем ещё ребёнок, господи! Иногда она забывает, что ему ещё нет и восьми, и под его чересчур проницательным взглядом теряется, начиная путать слова. Но сейчас Шерлок выглядит очень маленьким — самолёт? конструктор? Почему не Большую Энциклопедию? — Это невозможно, мой милый. — Почему? В ответ на это она не сдерживается и хохочет — совершенно не к месту, заливисто, молодо и вульгарно. Майкрофт кривится, как от зубной боли, и незаметно закатывает глаза — достал этот гребаный цирк! — Ты нервничаешь, дорогая, — с предостережением замечает мистер Холмс. — Может быть, ты оставишь меня в покое, дорогой? — парирует миссис Холмс, обрывая смех и гневно сверкая глазами — огромными и блестящими от подступивших слезинок. — Раз и навсегда! Она поднимается из-за стола и уходит, оставляя вопрос Шерлока без ответа. Но ему и не нужен ответ. — Непродуктивный скандальчик, Шерлок, — подает голос Майкрофт. В его тоне не слышно упрёка, скорее — очередной совет, сродни совету не саботировать семейные торжества. Но Майкрофт не знает всю глубину разочарования Шерлока, поэтому его слова повисают в воздухе бесполезным набором звуков. — Ты бы в самом деле отдал ему свой конструктор?.. *** Всё это неприятно. Сердце Шерлока болит день и ночь. Он много думает: о Джоне, о матери, о саде, в который его тянет магнитом, и в который он не в силах пойти. Больше он не следит за Джоном украдкой, потому что боится расплакаться. Один раз он видит его из окна — серая майка Джона и его светловолосая голова мелькают среди деревьев, и Шерлок почти не дышит. Он отскакивает от окна как ошпаренный и даже залезает под стол, где сидит минут пять, не меньше, и откуда потом вылезает пристыженный и бесконечно несчастный… Да, всё это неприятно. Неделю спустя, во время очередного обеда, он во всеуслышание заявляет: — Любить глупо, и я решил, что никогда не буду любить. За столом становится тихо, и даже Майкрофт не пытается кашлять. Мистер Холмс барабанит пальцами по столу. — Всё, чего ты добилась! — наконец бросает он негодующе, нарушая молчание. Ресницы миссис Холмс порхают, как чёрные бабочки, отяжелённые чёрной пыльцой. — Шерлок… — Она протягивает свою изящную руку и накрывает ею ладошку сына. — Это не так. Совершенно не так! Любовь прекрасна. — Это так, — говорит Шерлок, убирая ладошку под стол — подальше от надушенных пальцев и от всех этих глупостей. Он слишком мало спал и слишком много думал, чтобы кто-то смог опровергнуть его слова. — Любви не существует в природе. Ты хоть раз её видела? — Милый мой мальчик… — Положи мне картофель, пожалуйста. *** Наконец он выходит в сад. С единственной целью — прогнать из него Джона Уотсона. Навсегда. Потому что Шерлок не может позволить, чтобы потешались над Джоном, чтобы обсуждали его за глаза. Ни папе, ни маме — никому в целом мире. Даже если всё оказалось не так, как в его мечтах. Сегодня мистер Уотсон косит траву, ровняет газоны; сад наполняют резкие звуки и терпкие запахи. Шерлок не покидает спальню, не подходит к окну, но он знает, что Джон где-то поблизости — в такие дни он всегда помогает отцу. Шерлок не собирается им мешать, слоняться без дела, мозолить глаза; он выжидает, когда тишина вокруг устоится, и это будет сигналом, что работа окончена, что садовник Уотсон отдыхает: пьёт чай в их просторной кухне, перекусывает и ведёт с мистером Холмсом неспешные разговоры. Джону тоже положен отдых, и чем он занят сейчас, Шерлок легко может представить: собирает букет для своей королевы… Так и есть. На этот раз это георгины — красивые цветы, которые почему-то кажутся Шерлоку восковыми. Джон сидит на скамейке, сосредоточенно перебирая большую охапку и придирчиво рассматривая каждый цветок. При виде Шерлока он расплывается в добродушной улыбке и встаёт, бережно отодвигая свою работу. — Привет, Шерлок! Где пропадал? — Он делает шаг навстречу, но останавливается, удивленный непривычной холодностью Шерлока. — Эй… — Здравствуй, Джон, — говорит Шерлок спокойно и вежливо. И быстро продолжает, пресекая начало пустой болтовни: — Ты портишь цветы моей мамы. Уходи. Джон недоуменно оглядывается на радужный ворох. — Я… Я не порчу цветы твоей мамы. — Портишь. А ещё ты смешной, неуклюжий. Она над тобой смеётся. Уходи. — Что? — В глазах Джона мечется недоверие. До него не сразу доходит, потому что, несмотря на природную основательность и серьёзность, он всего лишь мальчишка, ранимый и неподготовленный к испытаниям, и этот мир для него слишком сложен — так же как и для Шерлока. Он переспрашивает: — Что-что? — И смотрит потерянно, как будто не понимает ни слова. Но на самом деле он понимает и, кажется, что вот-вот заплачет. Шерлок физически ощущает, как ему больно, и внезапно осознаёт, что сделал какую-то ужасную вещь. Что где-то ошибся, и, наверное, будет жалеть об этом всю жизнь. — Зачем ты так? — выдыхает Джон. Он выдержал этот сильнейший удар, он уже совладал с собой, и, хотя выглядит сейчас побитой собакой, голос его не дрожит — он просто пуст и безжизненен. — Я думал, что мы друзья. Шерлок потрясён. Джон думал? О нём? Но помимо собственной воли язык его произносит: — Нет, мы не друзья. — Хорошо, — говорит Джон, поднимая лежащую возле скамейки лопату и аккуратно прислоняя её к стволу молодой черешни. Смотрит на цветы — с сожалением и обидой. — Я уйду. Отец надерет мне уши, но я уйду. И не приду больше никогда, не беспокойся. — И никогда не будешь садовником, — для чего-то требует Шерлок, чувствуя, как что-то внутри его тощего тельца отмирает — что-то важное, но с этой минуты уже бесполезное.— Поклянись. — Ты спятил? — Поклянись! — Вообще-то я собираюсь стать доктором, только об этом никто не знает. Ты первый… Шерлок, что с тобой? Я сделал что-то плохое? Но Шерлок разворачивается и несётся через кусты и деревья, через всю эту красоту, задыхаясь от тяжелого духа скошенных трав и огненных слёз — к дому. Вот и всё, думает он в своей комнате, где снова, как диковатый зверёныш, забивается под письменный стол. Всё. Ничего больше не будет. Никто больше не потревожит Шерлока. И сердце его не будет болеть. 2. Двадцать лет спустя. Лондон. Госпиталь святого Варфоломея. … — А здесь всё изменилось… … — Имя — Шерлок Холмс, адрес — Бейкер-стрит, 221в… Я жду тебя, Джон. 3. Двадцать два года спустя. Лондон. Бейкер-стрит, 221в. …У Шерлока ночь любви — первая и пока единственная. Он ошеломлён. Он тонет в объятиях Джона и едва не плачет от счастья и смутной тоски. Джон ласкает его и шепчет что-то бессмысленное, чудесное, жаркое. В теле Шерлока тысяча сладостных стрел, миллионы медовых шипов — остро, глубоко, нестерпимо прекрасно. Он стонет: — Джон … — Он не может насытиться этим именем, произносимым так. — Джон, Джон… — Тшш… Всё хорошо… Любовь моя… Всё хорошо… Джон отстраняется, но прекрасная боль остаётся, пульсируя сладко и горячо, и это делает Шерлока абсолютно счастливым. Крепкая небольшая ладонь снова накрывает его, тихо и бережно гладит, обхватывает, обволакивая теплом, а потом сжимает… быстрее… быстрее… Губы страстно целуют, обрывая собственный нежный шепот, и Шерлок почти теряет сознание, отдавая Джону всего себя, как сквозь толщу воды слыша свой крик и выдох Джона у самого уха — облегчённый и торжествующий. — Шерлок… Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, — повторяет он и снова целует. — Я люблю тебя. Да. Теперь Шерлок знает, что любовь существует. Что она живая, и что она — Джон. Он всегда это знал. Невозможно было не встретиться.