Перечитывая Шекспира

Уж если ты разлюбишь — так теперь, Теперь, когда весь мир со мной в раздоре. Будь самой горькой из моих потерь, Но только не последней каплей горя! И если скорбь дано мне превозмочь, Не наноси удара из засады. Пусть бурная не разрешится ночь Дождливым утром — утром без отрады. Оставь меня, но не в последний миг, Когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, Что это горе всех невзгод больнее, Что нет невзгод, а есть одна беда — Твоей любви лишиться навсегда. — Что празднуем? Джон ставит мелодично и вкусно зазвеневшие пакеты на стол и морщась потирает раненое плечо. Оно побаливает уже больше недели, как видно, все это долгое время предвещая бурю, которая сегодня наконец разразилась. — Мое увольнение, — отвечает он, и, впервые озвучив весь тот кошмар, который творится в клинике вот уже больше месяца, ужасается реальности произошедшего. Шерлок молчаливо приподнимает бровь, и в этом нет ни удивления, ни тем более сочувствия. Только привычный сарказм: тоже мне, событие. Джон давно к этому привык: в мире практически нет событий, достойных бурной реакции Шерлока Холмса, за исключением событий личного, а точнее, интимного плана, которые занимают в жизни его любовника нишу под названием «Необъяснимое». Но сегодня это кажется Джону недостойным позерством. И очень несвоевременным. Вот уже целый месяц он не находит себе места, не представляя, чем закончится отвратительная ситуация, в которой он оказался впервые в жизни, и которая для него лично настолько чудовищна, что умудрилась выбить из колеи очень быстро и очень болезненно. И Шерлок мог бы не быть таким эгоистом, проявив хоть каплю сочувствия и тепла. Но Шерлок не для сочувствия создан. Увы… *** Этот пациент не понравился Джону с первого взгляда: бегающие, слезящиеся глаза, ярко выраженная сосудистая сетка на лице, повышенная нервозность красноречиво выдавали в нем алкоголика, но алкоголика, всеми силами сохраняющего статус и внешние приличия. Все его недомогания проистекали в основном от многочисленных возлияний, и Джон так прямо ему об этом и заявил, вызвав неприглядную истерику: визгливый крик и угрозы. Характер у господина был явно не из лучших. Что за этим последует, Джону не могло присниться даже в самом страшном из страшных снов. Настоящая атака в виде бесконечных жалоб на профессиональную некомпетентность, и, как заключительный аккорд, — обвинение в вымогательстве взятки. Это было наиболее мерзко, потому что Джону Уотсону легче убить, с учетом того, что делать это ему уже приходилось, чем взять с кого-то даже один-единственный пенни, а уж тем более опуститься до его вымогательства. Бесконечные разбирательства выматывали не только Джона, но и руководство клиники: как бы безупречна ни была его репутация, не обращать внимания на бесконечные нападки разъяренного господина было нельзя. Он упрямо добивался лишения Джона врачебной практики, но в итоге дал согласие на его увольнение.* Джон старался скрывать от Шерлока неприятности на работе, не привнося в их налаженные отношения то, что могло бы их осложнить. К тому же он привык решать проблемы самостоятельно и не мог допустить, чтобы кто-то его жалел. Особенно — Шерлок. Но внутреннее напряжение, не покидающее его ни на минуту, так или иначе проявлялось внешне, как бы ни старался Джон делать вид, что все у него нормально. Шерлок смотрел пристально, но вопросов не задавал. Расстроенный и уставший от унизительных проверок, Джон не сразу обратил внимание на едва заметную, но все-таки ощутимую отстраненность Шерлока, а когда обратил, ему стало совсем худо. Мог бы и поинтересоваться делами друга… *** Сейчас его холодность кажется особенно оскорбительной. Позорное увольнение — отнюдь не рядовой случай в жизни Уотсона. В душе плещется такая гнилая муть, что хочется выть от бессилия и обиды. Хочется тупо напиться. Вдрызг. — Составишь компанию? — Нет. Шерлок бросает беглый взгляд на пакеты с выпивкой и закуской, зябко поводя плечами, словно один только вид их вызывает у него неприязнь. — К тому же я собирался уйти. — Куда? — Джон поражен происходящим даже больше, чем разразившейся катастрофой. Он не верит, что Шерлок может вот так запросто оставить его один на один со своей бедой. Но Шерлок на самом деле уходит, бросив уже на ходу: — Дела. Джон напивается в одиночку и, скорчившись, засыпает в гостиной, уткнувшись носом в спинку дивана. Утром у него болит все тело, болит голова и рвется на части душа. Никогда еще ему не было так паршиво. *** Шерлок смотрит мимо него и не выказывает ни тени беспокойства, как будто помятый, небритый вид слоняющегося по квартире Джона для него привычное зрелище. Они мало разговаривают, никуда вместе не ходят, не занимаются сексом. Едва ли Шерлок вообще его замечает. Так во всяком случае кажется Джону. Шерлок чем-то весьма увлечен, посвящая неизвестному делу большую часть времени суток. «Ему противен мой непрезентабельный вид, — делает вывод Джон. — Понятное дело, кому нужен безработный небритый неудачник». Тем не менее он бреется теперь и утром, и вечером. И даже днем, благо времени у него предостаточно. Но положения это не спасает: Шерлок отдаляется все больше, с каждым днем становясь бесстрастнее и холоднее. Джон измучен до последнего края. Он давно забыл о своих недавних проблемах, его волнует только Шерлок, запах его кожи, шелк его волос и собственная страсть к нему, испепеляющая с такой силой, что, кажется, тело готово вспыхнуть, расплавиться, превратиться в прах и раствориться в пространстве. Не выдержав, он крепко его обнимает, жадно вдыхая удивительный запах. И Шерлок нетерпеливо вырывается из его рук. — Джон! — Брезгливая гримаса на долю секунды делает его лицо некрасивым. — Не мешай. За то, что Шерлок сейчас занят чем-то серьезным, Джон поручиться не может, если, конечно, мерное постукивание чайной ложечкой о столешницу не является делом государственной важности и глобального масштаба. Горечь до краев заполняет Джона и сосредотачивается в желудке отвратительным плотным комком. — Что, натешился? — Слова выдавливаются с большим трудом, и каждое, как наждак, раздирает горло. — Надоело? Скучно? От ответа Шерлока зависит сейчас вся его жизнь, но Шерлок молчит и смотрит… презрительно? Нет, он просто смотрит, и взгляд его — холодная водная гладь. Даже презрение было бы не так ужасно, чем эти безмятежность и пустота. — Ты… меня… разлюбил? Легкий вздох то ли облегчения (наконец-то ты об этом спросил!), то ли досады (тебе что, поговорить больше не о чем?). — О чем ты?.. Господи, как же он мог этого не заметить?! Как мог пропустить момент, когда все, чем он дорожил, исчезло; когда не стало якоря, все это время державшего его на плаву; когда он перестал быть интересен Шерлоку, который есть свет и смысл его жизни, единственный на всей Земле?! Хотя и через силу, но все-таки он усмехается: — Чего-то подобного я от тебя всегда ожидал. Ложь! О таком он даже не мог подумать! Верил безоговорочно, наивный слепец… — Вот как? Любопытно. — По лицу Шерлока пробегает непонятная тень. — Рад, что хоть что-то тебе любопытно. *** В принципе, умереть и быть похороненным можно и так: без лакированного гроба и строгого черного костюма, делающего похожим на восковую куклу, без слез и торжественных, прочувствованных речей. Просто перестать существовать, растворившись в своей тоске и безответной любви, которая с каждым днем все сильнее, которая требует выхода, рвется к тому, кто так безжалостно ее отвергает. *** Шерлоку не до страданий Джона. Шерлок очень сильно занят. Ни минутки свободного времени! *** Джон стоит, привалившись к дверному косяку кухни, и смотрит на Шерлока. Незамеченный им. Нелюбимый. Ненужный. Вот уже двадцать бесконечных минут он стоит так и смотрит, но в мире по-прежнему ничего не меняется. В их с Шерлоком мире. Дыхание Шерлока ровно, осанка расслаблена и безупречна, губы плотно сжаты. Там, под тонким стеклышком микроскопа, находится то, что ему действительно интересно, чему он готов посвятить свою жизнь, и что ему никогда не наскучит. А разочарованный, потрепанный жизнью страдалец не вписывается в этот мир под стеклом. Для него он слишком громоздок и неуклюж. Да. — Ты уже успокоился, Джон? — Негромкий голос сотрясает воздух и взрывает мозг. Джон вздрагивает и дергается в позорной попытке сбежать, спрятаться, исчезнуть. Какого черта он тут выстаивает?! Рассчитывает на милость?! Глаза, оторвавшиеся от созерцания непостижимых тайн и вечных загадок, прозрачны. Легкая сеточка лопнувших сосудов придает взгляду болезненность и усталость. А ведь он и в самом деле устал. Осунулся. Похудел. Плохо выглядит. Почему Джон не заметил этого раньше? Упивался собственным горем? — Уже не так сильно переживаешь свою потерю? А вот это уже жестоко, это слишком даже для такого, как… — Я имею в виду потерю работы. — Плевал я на работу! — Это вырывается помимо воли, надрывно и страстно, и Джон пугается, что Шерлок поймет, обязательно поймет, как он измучен, как ранено его сердце, как хочется ему свернуться калачиком у подножия его великолепного равнодушия и по-детски горько заплакать. Почему ты меня разлюбил, Шерлок? Почему лишил единственной радости в жизни: касаться тебя, держать в объятиях, пить твое мятное дыхание. Но признаться в этом нельзя. Поиграли в любовь и ладно. Посерьезнее есть проблемы. И поэтому Джон добавляет поспешно и по возможности уверенно, отрывая, наконец, свое ничего кроме боли не чувствующее тело от косяка. — Дело не в том, что меня уволили. Дело в том, за что уволили. Назвать меня взяточником… Охренеть. Он проходит по периметру кухни и останавливается возле окна, с невыносимой тоской глядя в пасмурное небо. — Велика беда, — раздается равнодушный голос, замораживая душу арктическим холодом. — Меня как только не называли… Ты же знаешь, что это ложь. — Знаю. — Вот и прекрасно. А люди… Люди любят поговорить. Пустяки, Джон. — Пустяки. — И потом, в твоей жизни осталось главное — мы. А теперь уже — адское пламя. Оно сжигает медленно и мучительно каждую клеточку, и Джон чувствует, как скукоживается и чернеет его душа, загнанная в самый угол этого страшного пекла. — Мы? — Нет сил обернуться и посмотреть назад: вдруг там сидит сам Дьявол и глумится, произнося голосом Шерлока то, что невозможно сейчас осознать. Поэтому Джон просто повторяет вопрос, обращаясь к серому небу: — Мы? — Конечно, мы. Легкий скрип — Шерлок поднялся со стула. Неслышные шаги — Шерлок встал за спиной. — Джон. — Голос спокоен, даже чуть деловит. — Разве это для нас проблема? Работа. Разговоры. Разве это для нас так важно? И так страшно? Джон передвигает ноги с огромным трудом — тяжело сдвинуть с места гранитные столпы — и оказывается нос к носу с Шерлоком. Эта забытая близость ошеломляет его так, словно все происходит впервые, словно никогда этот мужчина не дрожал в его руках, обнимая за шею и притягивая к себе в попытке захватить, завладеть, удержать. — Ты… Но… — Что — ты? Что — но? Выражайся яснее. — Нетерпение в голосе выдает его с головой: Шерлок на грани, он готов сорваться в любую минуту, и только железная выдержка помогает ему выглядеть невозмутимым. — Слава Богу, что я еще не разучился тебя понимать. Джон, такое понятие, как шоковая терапия, хоть что-то тебе говорит? — Да… Разумеется. — (О чем это он?!)  — О чем это ты? Что ты, блять, мелешь?! — Замечательно! Наконец-то ты на меня разозлился. — Шерлок продолжает стоять очень близко, и ноги Джона с каждой минутой позорно слабеют. Осталось только упасть в его объятия, как чересчур впечатлительная девица. — Все это время ты думал обо мне, ведь так? — Я? О тебе? С чего ты… — (Врать и выкручиваться противно и мерзко.) — Да, так. — И не думал о работе: о том, что тебя уволили, о том, что ты бессовестный взяточник и о прочих глупостях? Так? — Так. — Именно это мне было и надо, Джон, — торжествующе заключил Шерлок. — Кстати, если тебе так уж необходимо куда-то каждый день исчезать, оставляя меня одного… Я проверил, посвятил этому пару часов — место в клинике ты можешь найти хоть сейчас. Если, конечно, захочешь. И Джон услышал отчетливое и не вызывающее никаких сомнений: «Ну её, эту работу, Джон! И без неё у нас с тобой дел по горло». — Так значит… Значит, ты не разлюбил меня? Нет? — Нет. И не разлюблю никогда. Рано ты, Джон, обрадовался. * Я прошу прощения за то, что не стала углубляться в подробности системы наказаний за взяточничество в Великобритании. В принципе, не о том речь…) )