Перечитывая Шекспира

Проснись, любовь! Твое ли острие Тупей, чем жало голода и жажды? Как ни обильны яства и питье, Нельзя навек насытиться однажды. Так и любовь. Ее голодный взгляд Сегодня утолен до утомленья, А завтра снова ты огнем объят, Рожденным для горенья, а не тленья. Чтобы любовь была нам дорога, Пусть океаном будет час разлуки, Пусть двое, выходя на берега, Один к другому простирают руки. Пусть зимней стужей будет этот час, Чтобы весна теплей пригрела нас! Поскольку сонетов у Шекспира много, фантазии у автора — тоже немало, надо узнать, с чего же всё началось у этой замечательной пары. Этот драббл я с радостью посвящаю дорогой и любимой Iroh, вдохновившей меня на его написание своей прекрасной работой, ссылку на которую я обязательно дам в комментариях))) Она в курсе))) Я обещала сахарно-эротический флафф, и он обязательно будет, но немного позже (P.H.Craftlove, солнышко, будет!) Теперь Джон все понимает. Наконец-то дошло! Его унизительно и грязно надули. Только вот не очень понятно — зачем. Конечно, он жив. Жив, сукин сын! Никаких галлюцинаций у Джона не было. Даже если доля сумасшествия все-таки заклубилась в его сознании, это вполне объяснимо и, как сказал бы лживый паяц, полтора года назад бывший его лучшим другом и… и вообще… как сказал бы в этом случае он — рационально. Когда на твоих глазах умирает тот, кто всего дороже, немного сойти с ума — вещь довольно естественная. Такая же, как сон, еда и прочие нужды серенького человечества — того, к которому принадлежит простофиля Джон. И уж конечно не того человечества, к которому принадлежит бездушный манипулятор, разбивающий преданные сердца так легко. Играя в свои гениальные игры. Не думая о последствиях. А если быть точнее, даже не потрудившись о них подумать. Душещипательный, до последнего слова отпечатавшийся в памяти разговор за пять минут до того, как разбилась вдребезги вся его жизнь, и на который Джон купился так дешево,  — всего лишь часть хорошо отшлифованного, до тонкостей продуманного обмана. Интересно, как долго он репетировал? Дрожь в голосе, так похожая на настоящие слезы, рвущие душу слова и тот трагический жест, преследующий Джона во сне… Отвратительно чувствовать себя дураком. Отвратительно торчать на этой проклятой крыше, день ото дня все больше осознавая, что именно здесь — твое место, что только на этом плоском шершавом клочке мирового пространства ты можешь жить и дышать. Гребаный Карлсон. Только вместо пропеллера — обрубки крыльев. Тех самых крыльев, которые были. Были, черт бы их побрал! И черт бы побрал того, кто их ему подарил, даже не подозревая об этом. Ах да, о чем это он… Даже не потрудившись подозревать. * Увидев его в первый раз, Джон нисколько не удивляется. Да и чему удивляться? Если думаешь о ком-то день и ночь, этот кто-то непременно окончательно задурит тебе голову — начнет являться в виде бесплотного призрака. Это же классика любого тихого помешательства. Хотя его призрак бесплотным вовсе не выглядит. Вполне осязаемый на первый взгляд и очень активный. Стремительно несущийся сквозь толпу. Бесцеремонно расталкивающий прохожих. Впрочем, у Шерлока другого призрака быть не могло. Через месяц он снова видит его— мельком. Даже не видит, а скорее чувствует кожей. Темная спина скрывается в толпе за долю секунды. Потом это происходит еще раз. И еще. Однажды он оказывается так близко, что Джон теряется. Десять шагов — не расстояние. Догнать и спросить… вот только о чем? Как дела на том свете? Какая погода? Джон не умеет разговаривать с призраками. Даже с такими живыми на первый взгляд. Только до прозрачности бледными. Но призракам полагается быть бледными и прозрачными, да? Пока Джона терзают вполне человеческие сомнения, призрак исчезает в толпе. Растворяется, как и положено всякому нормальному привидению. Оставив после себя чувство такой смертельной тоски, что, кажется, уже все — конец. Вот тогда-то Джон и решает подняться на крышу. Полтора года обходить стороной это страшное место, не в силах даже представить серый с багровыми ручейками асфальт, и вдруг решиться на такое безумство… Крыша встречает его на удивление дружелюбно. Денек очень теплый, осень только-только вступила в свои права — робко, с оглядкой на лето, следы которого в Лондоне присутствуют всюду: в ярко пестреющих клумбах, в насыщенной зелени листвы, пока еще не готовой к смерти, в солнечных бликах на стеклах домов и машин. На крыше по-летнему жарко. Ветерок пробегает лениво, ероша короткие волосы и приятно освежая разгоревшееся лицо. Джон легко представляет, что здесь происходило. Как Шерлок ходил, как поворачивался вокруг своей оси (вечно крутился, будто заведенный невидимой рукою волчок!), как раздраженно отбрасывал падающие на глаза прядки… Каждый его жест, каждый поворот головы, каждая гримаса… Господи, до чего же он по нему соскучился! Страшно соскучился. Невыносимо. Джон проводит на крыше десять минут, так и не решаясь подойти к тому самому краю, и уходит, обессиленный от переполняющих его чувств. На следующий день его тянет туда так неудержимо, что от нетерпения он ерзает на сидении кэба, как спешащий на многообещающее свидание первокурсник. На этот раз он подходит к бортику и даже присаживается. С тех пор посещение крыши становится его основным занятием. Он проводит там все больше и больше времени, спеша после работы уже не домой, а на крышу. И как же ему хорошо! Рядом все время находится Шерлок. Его присутствие реально и совершенно естественно. Где же ему быть, как не здесь? Джон делится с ним своими проблемами — бессонницей, нежеланием двигаться дальше, усталостью и безнадегой. Возбужденно что-то доказывает и даже ругается, получая давно забытое удовольствие высказать Шерлоку наболевшее. Когда дежурство в клинике делает эти посещения невозможными, Джон изводится так, что с трудом сдерживает желание сорваться на ком-нибудь из своих пациентов. А утром несется на крышу как сумасшедший. Он и есть сумасшедший. Самый удивительный сумасшедший на свете — всем сердцем полюбивший место, где по сути закончилась его жизнь. Сумасшедший, закрутивший с крышей роман. Между тем осень властно овладевает Лондоном. Становится сыро и холодно. Промозгло. Ветрено. Джон приносит с собой плед, термос с горячим кофе и сэндвичи. Но теперь находиться на крыше проблематично. И очень тоскливо. Джон кутается в плед, пьет кофе и еле сдерживает рыдания. Он больше не может без Шерлока. Совершенно не может. Полтора года пролетели, как один кошмарный день. Шерлок умер как будто вчера. Вчера его тонкое, еще теплое запястье выскользнуло из руки Джона, обрекая на одиночество и уныние. Скоро наступит зима, ударит первый морозец. А потом, глядишь, посыплется снег, превращая место его поклонения в белую, безжизненную пустыню. * Когда Джон видит их выходящими из машины и быстро исчезающими в дверях «Диогена», ему все становится ясно. Он не знает, какого дьявола там забыл, зачем приплелся к этим надменным дверям именно в эту минуту. Но холод настойчиво гнал его с крыши, и надо было куда-то идти. Туда, где память о Шерлоке так же жива, как и в его изболевшемся сердце. А где еще могут любить Шерлока так же беззаветно и горячо? И кто, кроме Майкрофта Холмса, сможет понять, насколько измучен и раздавлен Джон своею бедой? Он не знает, сколько времени продолжает стоять, тупо пялясь на давно закрытые двери элитного клуба. Его мысли работают очень четко и на редкость продуктивно. Джон успевает вспомнить все — от первой их встречи до своего последнего взгляда на окровавленное лицо, где уже погасли и стали безжизненными небесно-голубые глаза, смотрящие в никуда. Вот теперь ты действительно умер. Для меня. * Он решает подняться на крышу в последний раз. В конце концов, пора ставить точку. Шерлок жив, и бдения на крыше приобретают статус смехотворного водевиля. Изломанная, исковерканная горем душа все это время оплакивала того, кто не достоин даже слезинки. Джон стоит на краю и вглядывается в пасмурное, нависшее над городом небо. Как хорошо было им вдвоем. Как понимали они друг друга — с полувзгляда, с полувздоха. Когда-нибудь воспоминания об этом могли бы стать самыми светлыми, самыми значимыми в его жизни. Если бы не этот обман. Тем не менее хорошо, что он жив. Когда кто-то оказывается живым, это всегда хорошо. ...Присутствие Шерлока он чувствует раньше, чем слышит до головокружения родной голос. Предательски дрожат и слабеют ноги, перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Осознавая себя героем бульварного романа, он не на шутку злится. — Привет, Джон. Желание вцепиться в его проклятые кудри, наверняка на ветру превратившиеся в беспорядочную копну, сомкнуть пальцы на его шее, заставив хрипеть и кашлять, ошеломительно, неуправляемо и почти смертельно. А может быть, это просто желание прикоснуться? Прикоснуться к горячей коже и поверить, что этот мерзавец в самом деле жив и здоров, и теперь, испытав колоссальное облегчение, усмирив бушующую, несказанную радость, можно спокойно его убить. И забыть о нем навсегда. Во веки веков. — Джон, послушай… А вот это уже запрещенный прием. Голос, срывающийся на стон, проникающий прямо в кровь и взрывающий все внутри, ломающий все барьеры. Только бы выдержать это, только бы устоять. — Какого черта ты притащился на мою крышу? — Джон… — И давно ты за мной следишь? Не наигрался еще? Покойничек. — Джон… — Что ты заладил как попугай — Джон, Джон. Пошел вон! Мне не до тебя. У меня… важное дело. — Я  могу тебе все объяснить. — Не сомневаюсь. Только вряд ли я смогу хоть что-то понять. Я глуп, туп и вообще идиот. Ты давно это знаешь. Угадал с первой секунды. Шерлок молчит, но молчит так, что лопаются барабанные перепонки. Шальная мысль неожиданно кружит голову, от нее становится весело и легко. — Интересно, что ты сделаешь, если я сигану с этой чертовой крыши? Как будешь… — Никак. Сигану за тобой. Можешь не сомневаться. — Неужели? Хм… Джон поднимается на невысокий бортик и задыхается от свежести морозного ветра. А что? Это было бы самым логичным завершением того дерьма, в которое превратилась его никому не нужная жизнь. Раскинутые в стороны руки и лепешка на обледенелом асфальте… Все, что осталось от Джона Уотсона. Любуйтесь, кому не лень. «Интересно, я заору от страха? А он заорет?» Внизу все так мелко и суетно — снуют, бегают, куда-то спешат маленькие человечки и маленькие машинки. Игрушки таких, как Шерлок, мать его, Холмс. Не хочу больше принимать в этом участие. Не хочу. И видеть его не хочу. Но страшно, до дрожи хочу обнять. Идиотизм. Одним изящным прыжком Шерлок оказывается рядом, плечом к плечу, и впивается в руку холодными тонкими пальцами. Так крепко и властно, что Джон сразу же понимает — этот ни за что его не отпустит. Куда бы он сейчас ни шагнул… Сердце бухает с такой потрясающей силой, что Джон, покачнувшись, едва не падает, и пальцы в испуге стискивают его руку еще сильнее. — Пальцы у тебя, как… щупальца, — ворчит Джон. — Куда подевались твои шикарные перчатки? — Лежат в кармане. Они мне сейчас не нужны. — Почему? — У тебя очень горячие руки. Греют лучше самых шикарных в мире перчаток. — Комплимент? — Констатация. — Пошел ты… — Джон, пойдем вместе. Я уже окоченел на этой чертовой крыше. И как только ты можешь торчать здесь почти каждый день? — Все-таки ты за мной шпионил! — Случайные совпадения. Джон, я хочу домой. Хочу все тебе рассказать. Хочу… — Я тоже хочу домой. И отпусти, наконец, мою руку, чего ты в меня вцепился? — Не отпущу. Никогда. Я слишком долго этого ждал. Джон наконец-то поворачивается в его сторону и смотрит в лицо. Красивый. Молодой. До боли близкий. Стоит рядом и явно не собирается отпускать ладонь, которую того и гляди раздавит в своих ледяных, но совершенно живых и очень настойчивых пальцах. — Смахивает на признание, Шерлок. Весьма пафосное, надо сказать. — Джон неуклюже пытается пошутить. А что еще ему остается? — Ты что, флиртуешь со мной? — Я признаюсь… тебе… — Признаешься? В чем? — Сам знаешь. Никто лучше тебя этого знать не может. И Джон действительно это знает. Как оказалось, знает уже давно. Всегда. С первой минуты знал. Поэтому и было ему так тепло и уютно рядом с этим несносным сумасбродом. Поэтому так невозможно было остаться без него даже на  день. И все это абсолютно нормально. — Час от часу не легче, — он продолжает ворчать, с трудом, но все же выдергивая из стального захвата свою онемевшую руку и спускаясь на надежную поверхность крыши. — И что мне теперь с тобой делать? — Что хочешь, Джон. Я всему буду рад. «Он сейчас меня точно обнимет. Вот прямо сейчас. Не дай бог, еще целоваться полезет. Боже, молю тебя, пусть он меня поцелует». — Черт бы тебя побрал, Шерлок Холмс! Взгляд Шерлока мечется — растерянный, умоляющий, жалкий. Стосковался… Горячие волны радости пробегают по телу Джона, изгоняя холод и бесприютность, владеющие им так мучительно долго —  с той самой минуты, как он остался один. — Надо было все-таки прыгнуть. Было бы меньше хлопот. Ну, пойдем, что ли. Домой…