Перечитывая Шекспира

Мешать соединенью двух сердец Я не намерен. Может ли измена Любви безмерной положить конец? Любовь не знает убыли и тлена. Любовь — над бурей поднятый маяк, Не меркнущий во мраке и тумане. Любовь — звезда, которою моряк Определяет место в океане. Любовь — не кукла жалкая в руках У времени, стирающего розы На пламенных устах и на щеках, И не страшны ей времени угрозы. А если я не прав, и лжет мой стих, То нет любви, и нет стихов моих. Моим дорогим девочкам, MsHelena и Леди N, с огромной благодарностью за их изумительную, потрясающую работу «Демон с лицом ангела» и за всё, что там происходит. Они поймут…))) Нереальный, немного сказочный флафф, но не без занозы. А как иначе — Шекспир всё-таки…)) Джон обнимает хрупкую брюнеточку так нежно, с таким трепетом и такой осторожностью, что сердце Шерлока разбивается на тысячу больно ранящих душу осколков. Если бы кто-то посмел сказать… да что там, даже предположить, что он когда-нибудь унизится до подобной банальщины, граничащей с пошлостью и дешевым мелодраматизмом, Шерлок фырчал и брюзжал бы часа два без остановки. Но в эту минуту он произносит про себя именно так: «Мое сердце разбилось». Ничего особенного в ней нет — брюнеточка как брюнеточка. Мила, стройна, не сказать, чтобы очень юна, но достаточно молода для того, чтобы успеть родить его Джону детей… Какого черта он решил вдруг встретить его после работы, Шерлок не знает. Ничего подобного еще не приходило в его пусть и влюбленную, но все же достаточно рациональную голову. Хотя нет, знает. Конечно же, знает. Он соскучился по Джону смертельно. Суточное дежурство, пустая постель и обвал каких-то тревожных, безрадостных мыслей. И вот… Он всегда относился к сантиментам неодобрительно, с немалой долей презрения. И разве он был не прав? И разве сейчас он не получил подтверждение, что прав всегда? Особенно когда дело касается сантиментов. И что теперь ему с этой правдой делать? Какого черта он решился на нежности именно в этот день?! Судьба? Шерлок предпочитает не верить в Судьбу. Но, с другой стороны, хорошо, что решился. Быть раздавленным собственным горьким открытием, но им же быть и подготовленным всё-таки лучше, чем, оставаясь в неведении, однажды оглохнуть и ослепнуть от неожиданного признания, что это — всё… Всё закончилось, и возврата уже не будет. Истина рано или поздно всегда побеждает — держать в тайне то, что с ним происходит, Джон все равно бы не смог. Не с его прямодушием. Тяга к женскому телу, желание вернуть привычные отношения, в которых ему наверняка комфортнее и уютней, а может быть, слаще… И горячее… Нет, такое долго скрывать невозможно. Когда-нибудь беспощадная правда обязательно взглянула бы Шерлоку прямо в лицо. Провести Шерлока Холмса — задача не из простых, даже если он и ослеплен чувствами, поглотившими его без остатка. Кроме того, судя по нежности, которой светятся глаза его Джона, судя по глуповатой улыбке, озарившей его лицо, скрывать произошедшие с ним перемены он не намерен. Во всяком случае, до бесконечности. Соберется с духом, сгруппируется и нанесет удар. Он, конечно, сделает всё, чтобы Шерлоку было не очень больно. Это же Джон. (Но что он знает о боли, которую может вытерпеть Шерлок? Или о боли, которую он не вытерпит ни за что.) Вот и теперь Джон ведет себя так, будто никакой брюнеточки нет и в помине. Их жизнь ничем не напоминает жизнь на грани полного краха: они каждый день засыпают и просыпаются рядом; чем-то занимаются — либо вместе, либо не вместе, но это не важно, потому что ощущение единения, совместности присутствует между ними всегда. Ни разу сердце Шерлока не дрогнуло от предчувствия, что будет разбито, ни разу даже тень пресыщения не коснулась их ночных объятий и ласк, ни разу Шерлоку не стало холодно рядом с Джоном. Джон такой, как всегда: заботливый, терпеливый, любящий. И не потому, что так изощренно лжив. Лгать и изворачиваться Джон никогда не будет. Он бережет, щадит, ищет нужные и самые правильные слова, ищет подходящее время, и наверняка безмерно страдает от своего вынужденного… «двоеженства». Но надолго его не хватит. Тепло синего взгляда было так очевидно и предназначалось в тот миг не Шерлоку. Когда-нибудь Джон перестанет беречь его и щадить. Будет вынужден перестать. Когда-нибудь… Но только не сегодня. И не сейчас. Пожалуйста, Джон. Пожалуйста. *** Домой Шерлок почти бежит, и только на половине пути вспоминает о таком способе передвижения, как такси. Но даже кэб кажется ему недостаточно надежным и недостаточно быстрым. Ему непременно нужно вернуться на Бейкер-стрит как можно быстрее — до того, как вернется Джон. Не дай бог тот заметит, что Шерлок только что где-то был! Конечно, такое случалось уже и не раз — Джон не заставал Шерлока дома, спокойно готовил ужин, терпеливо ждал и никогда отчета о его походах не требовал. Но сегодня все совершенно иначе — чувства обострены до предела, и кажется, даже стены могут шепнуть Джону на ушко: Шерлок всё знает, он выследил тебя, он подсматривал за тобой из-за угла, как ревнивая дура. Не щади его, расскажи, самое время. На мгновение он замирает, прислонившись к дверям квартиры, чтобы дыхание не рвалось из горла с таким оглушительным хрипом — даже в такси ему казалось, что он продолжает мчаться на всех парах, и сердце выскакивало из груди. Он отрывает тело от двери и несется по лестнице, на ходу срывая с себя одежду. Пальто и шарф — в шкаф. Костюм, рубашку — туда же. Всё повлажнело от пота, насквозь пропиталось страхом неминуемо скорой потери. Да черт с ними! Что за истерика? Не будет же Джон ощупывать его тряпки. Быстро переодеться и сесть… но, куда? … в кресло… нет, на диван… Где ноутбук, черт бы его побрал?! Стоп. А почему он решил, что Джон вернется так скоро? Теплая синева, нежность и сильные руки на чужих, слишком узких плечах… Господи, Шерлок, ты так наивен! Но внизу хлопает дверь, и раздаются торопливые (родные, любимые, единственные в мире) шаги. — Шерлок, привет. Что делаешь? Мнется, топчется, и даже снятую куртку небрежно бросает на спинку стула. И это Джон? Джон, который (всегда!) ворчливо собирает пальто, шарф, пиджак, брошенные Шерлоком впопыхах. Решил не раздумывая кинуться в омут? Решил, что настало то самое подходящее время? — Хм… Шерлок, у меня для тебя новость… Черт, даже не знаю, с чего начать… Ты ел? Шерлок поднимает глаза, не чувствуя собственного тела. Он умер и похоронен. А Джон доволен. Смущен, немного растерян, но очень доволен. Он что, хочет сообщить ему свою «новость» с… радостью?! — Ты разве не видишь, что я очень занят? Оставь свои глупые новости на потом, когда они будут иметь для меня хотя бы малую ценность. Вспыхнул, глаза потемнели, рот сжался в тонкую нить… Обида сейчас как никогда своевременна. Джон обижаться любит, и делает это со вкусом, долго… дня три. Итак, три дня у него в запасе. Три дня — рядом, хоть и не вместе. Три дня видеть и слышать, дышать одним воздухом, сидеть за одним столом, притворяясь, что всё, как прежде, что да, есть обида, которая заставляет Джона молчать, отводить взгляд, часто хмуриться и спать, повернувшись спиной, не прикасаясь даже кусочком кожи, но нет никакой брюнеточки, и нет того ужаса, от которого Шерлок умер, даже не заметив своей агонии. * Шерлок пристально наблюдает за Джоном, но тот, поглощенный обидой, не замечает этой откровенной, настойчивой слежки. Шерлок силится разглядеть перемены, которые он по какой-то причине раньше не замечал, но их не видно. Джон такой же, как прежде, разве что во взгляде сквозит печаль, разве что избороздившие лоб морщины обозначены резче, а седина на висках поблескивает чуть ярче. Но, возможно, виной всему освещение, и странный блеск его глаз вовсе не означает, что обида велика настолько, что уже предательски плещется в мягкой синеве его взгляда. А может быть, не в обиде дело? Конечно, не в ней! Слишком часто он кому-то звонит, выходя при этом на кухню или наоборот уходя из кухни. В любом случае, туда, где нет поблизости Шерлока… * Сегодня третий день их «разрыва», и Джон уже настолько соскучился, что перестает контролировать свое тело: касается Шерлока чаще, чем необходимо, и совсем недолго, но смотрит. Шерлоку очень больно. В тот вечер он видел именно то, что видел, и скрывать от самого себя увиденное больше не в силах. Да и зачем? Он уже готов сам начать разговор, лишь бы избавиться от неизвестности, лишь бы не ждать каждый час неизбежного приговора. Но он понимает, что не сделает этого никогда. Джону решать, Джону… И это не малодушие. Это соломинка, в которую он вцепился, и за которую будет держаться до тех пор, пока вместе с ней не пойдет ко дну. Да и кто он такой, чтобы предъявлять Джону претензии? Что жизненно важного он сделал для Джона? Чем настолько невероятным и потрясающим украсил его жизнь? Своими поцелуями? Он и целоваться-то как следует не умеет. И вообще ничего не умеет. Сексуально необразованная бездарность. Жалкий великовозрастный девственник, которому дали кусочек счастья. Будь благодарен даже за это. Все равно в твоей жизни никого уже больше не будет. И ничего. Джон вправе решать свою судьбу и делать свой выбор. В пользу всё той же смазливой брюнеточки, что смотрела на него сияющими от счастья глазами. А много ли счастья дал ему Шерлок? Заносчивый, надменный, неуживчивый Шерлок. И разве его сардоническая улыбка настолько уж хороша? Джона ему не разлюбить уже никогда. Но это проблема частная. Кому она интересна? Всё имеет цену, и то, что для Шерлока цена оказалось так непомерно высока… Но если быть предельно честным, даже такого короткого счастья, такого яркого, томительного удовольствия, которое ты тщательно оберегал от постороннего глаза, — даже от Джона оберегал — могло не быть в твоей жизни. Не ропщи, Шерлок. Смирись… Мысли распирают голову разрастающейся снежным комом болью, и невольный стон заставляет Джона вздрогнуть от неожиданности. Он откладывает газету и настороженно всматривается в осунувшееся лицо. — Что? Глаза Шерлока наполнены мукой, и Джон откровенно пугается. — Что-то болит? Шерлок отрицательно машет головой, и тонкая прядка замысловатым локоном падает на чистый лоб. По лицу Джона пробегает волна настолько сильных эмоций, что Шерлок на миг замирает. Но потом ему всё становится ясно. Жалость. Жалеет. Пожалей меня, Джон, пожалей. Очень тебя прошу. Не бросай… — Всё в порядке, не беспокойся. — Может быть, выпьем чаю? Или поужинаем? — Да. Они ужинают, но Шерлок не чувствует вкуса, а заботливо и щедро сдобренный сахаром чай кажется ему ядовито горьким. — Ты очень бледен. Всё хорошо? — Всё. Джон пожимает плечами, и разговор постепенно сходит на нет. * Шерлоку хватает вечернего душа, чтобы принять окончательное решение. Он не вправе ставить Джона в такое тягостное положение. А если ему невыносимо трудно решиться? А если совесть не позволяет сказать всю правду: прости, Шерлок, но ты мне больше не нужен. И та брюнеточка, чем она виновата? В том, что хочет быть рядом с Джоном? Кто как не Шерлок может ее понять? * Джон уже в постели, и на этот раз он не поворачивается спиной. Он набрасывается на Шерлока с такой неподдельной страстью, что у того перехватывает дыхание. Ничего не понимаю… — Джон, остановись… — Не могу, Шерлок, я зверски соскучился. Наша глупая ссора… Никак не привыкну, что ты у меня такой, и вечно обижаюсь по пустякам. В конце концов, эта новость, хоть она и очень важна для меня, вполне могла часок-другой подождать. Не понимаю! — Нет, Джон, не могла. Об этом давно уже надо поговорить. Я не имею права тебя держать. — Где? Минутное замешательство, растерянный взгляд, пересохшие от волнения губы. — Что — где? — Джон медленно целует его лицо. — Где... меня… не надо… не имеешь... права... держать?.. О, Шерлок… Шерлоку становится по-настоящему страшно. Он что, издевается? Решил пошутить напоследок? — Джон, перестань. Мне и без этого больно. Джон резко садится в кровати, забывая про страсть и желание пробежаться истосковавшимися руками по дорогому, любимому телу. — Всё-таки что-то болит! Что? Почему не рассказываешь?! Тебя обязательно надо пытать, чтобы услышать хотя бы слово?! Шерлок садится на край кровати, свесив длинные голые ноги. Собственная обнаженность кажется ему неуместной и жалкой, а сам он — нелепым и угловатым. Некрасивым. Уродливым. Не то что та длинноволосая, с ослепительно белой улыбкой… Теплые руки разворачивают его согбенные плечи. — Что ты задумал? Так хочется вжаться в него, спрятаться в надежной, ласковой глубине, накрыться одним одеялом, сплестись руками и ногами, навсегда став единым целым. Но не получится. — Когда ты намерен уйти? — Куда? Дежурство у меня только через два дня, если, конечно, ты, как всегда, не забыл. — Не забыл. — Куда ещё, по-твоему, я могу уйти? — Я видел вас, Джон. — О боги! Шерлок, ты со мною на вы? — Не шути. Я видел тебя и ту… брюнеточку. Она симпатичная. Прости, я в тот вечер… я, как последний дурак, пришел… — Ты видел Клару? Вот это да! — Ее зовут Клара? Очень мило… Что? Клара? К-какая… Клара? Подожди… Я не понимаю… Джон долго не отвечает, удивленно рассматривая ошеломленное догадкой, измученное лицо. Ему и смешно, и грустно одновременно. — Джон… — это не голос Шерлока — уверенный, бархатный, втекающий прямо в мозг и вытворяющий там немыслимые вещи, это тоскливый шорох опадающих листьев. — Если бы ты захотел познакомиться с законной половиной моей сестры немного иначе и немного раньше — тогда, когда я тебе это предлагал… а я часто тебе это предлагал!.. — не сидел бы сейчас, несчастный и покрытый мурашками, а лежал рядом со мною, в тепле. Кстати, ложись. Я все еще смертельно хочу тебя обнять. — Но… Черт возьми, Джон… Ты её обнимал. Зачем? — Затем, что был ужасно счастлив, затем, что скоро стану добрым, но, скорее всего, очень занудным дядюшкой. И это та самая новость, которой я спешил с тобой поделиться. — Джон… — Что, Шерлок? — Я себя ненавижу. * Джон целует его долго и очень нежно, вздыхая и еле слышно постанывая. Щеки, подбородок, глаза… Кожа Шерлока постепенно начинает пылать, так возбуждает его эта невероятная нежность. И хотя ему давно уже требуется более грубая, более откровенная ласка, о чем он довольно настойчиво намекает, прижимаясь к Джону разгоряченным телом, тот как будто не замечает, продолжая свою изнурительно сладкую пытку. Целует… Целует… Целует… И Шерлок сдается. В конце концов, он прекрасно знает, чем всё это закончится. Можно и потерпеть. * — Почему я ничего не знаю, Джон? Твоя сестра, её жизнь… — Тебя никогда не интересовали подобные мелочи. И потом, я же хотел тебе всё рассказать, но ты… — Я был последним кретином. — Не могу не согласиться с тобой, любимый. * — Джон, пообещай рассказывать мне всё, даже если тебе покажется, что я не слушаю. Я услышу, уверяю тебя. Ты просто говори. В пространство. — Ну, если только в пространство. Хорошо. И даже о количестве viridis nitentis, потраченного мною за день? — Да, конечно… Кого? — Не кого, а чего. Это бриллиантовый зеленый. — Бриллиантовый? — Не делай вид, что не понял. Зеленка, Шерлок, зеленка. Шерлок серьезен как никогда: — Об этом — в первую очередь, Джон…