Перечитывая Шекспира

Любовь — недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой. Того же яда требует она, Который отравил ее однажды. Мой разум-врач любовь мою лечил. Она отвергла травы и коренья, И бедный лекарь выбился из сил И нас покинул, потеряв терпенье. Отныне мой недуг неизлечим. Душа ни в чем покоя не находит. Покинутые разумом моим, И чувства и слова по воле бродят. И долго мне, лишенному ума, Казался раем ад, а светом — тьма. 147 сонет, зеркальный вариант предыдущего, 116, я посвящаю нашей прекрасной Трости и её не знающему покоя сердцу. Ирка моя, дыши полной грудью. И смотри спокойно «Скандалы…» Этот чёрт, поверь, нам не страшен))) Любовь делает Джона больным. Странное ощущение — эта физическая боль от любви. Под веками наливается свинцовая тяжесть — не смотреть на него, не смотреть. Не видеть того, что заливает ужасом мозг, каждую его чертову извилину: это правда, это происходит на самом деле. Господи, помоги! Я не выдержу… И мозг взрывается, разливая ужас по всему телу. И тело болит, корчится в муках, упрямо отвергая очевидное. На что ты рассчитывал? На вечную любовь? Ну да, на вечную… А разве бывает другая? * Ирен Адлер появилась в их жизни так неожиданно, что Джон не сразу разглядел в ней опасность. Даже тогда, когда она стояла перед Шерлоком совершенно голая… Не обнаженная, нет, потому что обнажение романтично и нежно. А именно голая — вызывающе, жестко, беспощадно. Не обладая безупречными, роскошными формами, она, тем не менее, била наотмашь. Голая. Голая до боли… Но даже тогда Джон не испугался: в глазах Шерлока был интерес, для его любви не опасный. Ирен Адлер была просто частью его Работы. Их общей Работы… То, как он искал её в своей комнате, очнувшись от долгого и тяжелого забытья, было забавно; то, как он любил потом Джона — незабываемо. Днем Шерлок страшно злился на самого себя за жалкий просчет: не смог предугадать подлого хода, предсказуемого коварства женщины! Расслабился, почивая на лаврах… Мальчишка! Дурак! Но вскоре он успокоился и даже подшучивал над собой, а заодно и над Джоном. Эротический дразнящий вздох, глумливо оставленный ею у него в телефоне, Шерлока не раздражал. Ну глупо же, Джон, ей-богу глупо… А то, что количество входящих сообщений превосходит всякое понятие о приличиях… Так это не что иное, как вызов. Или призыв? Чушь! Она далека от подобного рода пошлости, она просто вступила в игру. Ну и пусть играет, Джон. Нам-то какое до этого дело? Ночи были наполнены вздохами и жарким переплетением рук и ног. А потом она умерла в первый раз, и Шерлока будто подменили. Он перестал видеть Джона так, как это было всегда: видеть всем телом, мгновенно отзываясь на то, что видит всем телом, жадно тянуться к тому, что видит, — всем телом… Он страдал, и Джон это сразу заметил. Вот тогда-то любовь и стала причинять ему боль. Шерлок напоминал ощетинившееся животное, в любой момент готовое к броску. Иссушаемый неизвестной жаждой, нервно подрагивающий всей кожей, почти дикий. На ласки отвечал рассеянно, неохотно, а если Джон, сломленный страшной догадкой и уставший думать об одном и том же каждую минуту своей на глазах рассыпающейся жизни, не прикасался к нему неделю, Шерлок даже не пытался пойти навстречу, словно такие понятия, как ласка и близость, казалось бы, прочно вошедшие в его жизнь, вновь перестали иметь для него значение. Как одержимый не выпускал из рук ее телефон. Почти не ел. Почти не спал. Почти не говорил. Да, всё это было очень похоже на очередной приступ под названием «Я должен найти ответ, даже если это сведет меня в могилу». Но… Он сжимал ее телефон очень… трепетно, и пальцы его подрагивали так, словно ласкали. * Ее воскрешение убило Джона на месте. Конечно же, он никогда и никому в этом мире не желал гибели. Возмездия, справедливого наказания — чего угодно, только не смерти. Но невозмутимый, пристальный взгляд Ирен, ее вызывающе живое тело, затянутое в глухой, под самый подбородок, черный наряд, в котором она тем не менее снова выглядела абсолютно голой, сразили его наповал. Я лишний. Мать твою, в негласном союзе этих двоих я определенно лишний. Как же он ненавидит себя сейчас за тот жалкий оправдательный лепет: «…Я вообще-то не гей…» Я только без памяти люблю Шерлока Холмса. И ее презрительно-откровенное: «В отличие от меня. Любопытно, не правда ли?» Что хочу, то и делаю, милый доктор. И плевать мне на вашу ничтожную попытку оставить его себе. Я вырву ваше влюбленное сердце своим кроваво-красным маникюром, и пискнуть не успеете. О том, что Шерлок там был, о том, что он всё видел и слышал, они потом не обмолвились даже словом. Даже взгляды не выдали спрятанной в их сердцах мучительной тайны. Шерлока переполняло такое громадное чувство, что он готов был даже убить, лишь бы найти избавление, лишь бы дать выход клокотавшему в нем вулкану, и подвернувшийся под горячую руку американский тупица был как нельзя кстати. Впервые Джону было страшно взглянуть в его шальные глаза. Теперь, когда все решено, он старательно ищет ответ, как хватило ему силы и выдержки стойко перенести всё, что происходило между ними в те полные исступления дни. Это не передать словами. Они не прикасались друг к другу, сторонясь даже мимолетного, нечаянного контакта. (Джон сторонился) Они врали друг другу глазами. (Джон врал) Они выжидали. (Джон выжидал) Шерлок не находил себе места, погруженный в свою одержимость, чужой и далекий. И лишь ночью, проваливаясь в тревожный, нездоровый сон, он как ребенок прижимался к Джону и тихо посапывал в его шею… Но чаще метался во сне и стонал, изнемогая от сжигающих его чувств… Они никогда не говорили о ней, словно и не было ее странного воскрешения, потрясшего их обоих не меньше, чем смерть. И это было особенно плохо. * Когда она оказалась в их спальне, в их постели, спящая, беззащитная, маленькая женщина, Джон понял, как сильно Шерлок соскучился: глаза его загорелись. Конечно, азарт от новой загадки зажигал его взгляд не менее ярко, но в этот раз Джон увидел в нем не азарт… Боль любви, прижившаяся в его теле и свившая там гнездо, вспыхнула так ослепительно, что, кажется, спалила дотла. И Джон вдруг успокоился. Успокоился, как все сгоревшие от любви — нечему больше болеть. — Джон, у нас гостья. У тебя… Шерлок ликовал. Он красовался перед Ирен, сверкая всеми гранями своей бриллиантовой красоты, он был на вершине своего непревзойденного гения — там Джону было не место. Но она чувствовала себя там вполне комфортно. И тоже сверкала, но сверкала иначе — тихо, уютно, доверчиво. Я полностью ваша, мистер Шерлок Холмс, и даже ваш любимый халат обнял меня как свою собственность… Оставалось только уйти. И Джон ушел… О том, что произошло дальше, он узнал, вернувшись и застав Шерлока дома, задумчивого, молчаливого, но смотревшегося если не победителем, то уж точно не проигравшим. Посвятить его в подробности Шерлок не пожелал, не говоря уже о том, чтобы раскрыть тайну состоявшегося между ним и Ирен разговора. Но было, как видно, в этом неведомом разговоре что-то такое, от чего у Шерлока время от времени вспыхивали щеки, и довольная улыбка трогала уголки его губ. * А потом она вновь умерла. Умерла для всех, кроме них двоих. Они спрятали память о ней в своих тайниках. Джон обреченно ждал очередного неистового порыва. Он-то знал, как умеет ломать любовь, как настойчиво она требует дозы. Но Шерлок с удовольствием погрузился в новое дело. К нему вернулся привычный аппетит, если можно назвать аппетитом ковыряние в тарелке, куда его практически ткнули носом — ешь! Он крепко спал, привычно закидывая на Джона длинную ногу. И хотел близости почти каждую ночь. Но Ирэн Адлер он называл «эта женщина». А чье имя мы панически боимся произнести? Чье имя горит на нашем языке, заполняя рот и горло испепеляющим жаром? Имя того, кто нас сводит с ума. К чему эта ложь? Что она даст? Временное затишье. Отсрочку. Она сломала его, она его покорила. Манит, зовет, прельщает. И Шерлок тянется к ней: к ее непредсказуемости и яркости, к ее так похожему на его собственный авантюризму, к ее граничащей с безрассудством смелости и к ее любви, которая может дать ему столько всего неизведанного, тайного, ошеломляюще-терпкого. Но есть Джон, которого неудобно предать. И с которым так уютно засыпать рядом. * Джон решается. Он уже на пределе терпения. А если быть абсолютно точным, предел уже перейден, и Джон летит в пустоту. И вокруг него парит полная искушения тень Ирэн Адлер. В конце концов, кто-то из них двоих должен быть настоящим мужчиной. Джон больше не может брать покорное тело Шерлока, зная, что сердце его не знает покоя, томится, трепещет и ждет. Сейчас самое подходящее для этого время: поздний вечер, усталость, невольное расслабление. Откроется, не утаит. Да и зачем ему что-то таить? — Шерлок… Эта женщина… Только мы с тобой знаем, что она жива, что ты ее спас. Молчание и легкий зевок. — Ты очень рисковал ради нее. Небрежный взмах руки — пустяки, Джон. Какой это риск? — И… Я понимаю, Шерлок. Теперь все изменилось, теперь ты… по-настоящему полюбил. Ты рванулся спасать ее, как обезумевший, как находящийся на границе жизни и смерти. Недоуменный взгляд и приоткрытые в немом вопросе губы сбивают с толку — ведь всё так предельно ясно. Или это взорванный болью мозг надумал зло подшутить, посылая столь вожделенную картину: непонимание, удивление, изумление… — Что я сделал? — Полюбил. — Кого? — Ее. — Ее? Джон, ты сошел с ума? — Почему? Вцепиться в эту святую ложь руками, зубами, прижаться к ней всем измученным телом — продолжай, продолжай одурманивать, я смертельно устал от правды. — Я даже не знаю, что на это ответить. Да я, черт побери, даже не собираюсь на это что-либо отвечать! — Но… Я же всё видел. Я наблюдал… — Ты? Ты видел и даже наблюдал? О, Джон! Резкий звук взметнувшегося тела, выдернутого из умиротворяющего уюта кресла. Шаги. — Шерлок… — Господи, Джон… Джон! Джон! А подумать ты не забыл? Просто подумать. Для разнообразия. — Я думал, Шерлок. Я очень долго и много думал. — Он думал… Самое потрясающее ощущение на свете — кольцо нетерпеливых, горячих рук. Так желанно и так неожиданно. Смеющиеся у виска губы, способные излечить любую, даже непереносимую боль. Дорогие мои, родные мои…  Ну, скажи. Скажи это слово, и я успокоюсь. И я буду точно знать, что всё мне только приснилось, пригрезилось в одном из тех высасывающих душу кошмаров, где я до одури, до тайных горячих слез боюсь тебя потерять. Скажи его, Шерлок, скажи. — Идиот. Самый любимый из всех идиотов этого идиотского мира.