Перечитывая Шекспира

Язычником меня ты не зови, Не называй кумиром божество. Пою я гимны, полные любви, Ему, о нем и только для него. Его любовь нежнее с каждым днем, И, постоянству посвящая стих, Я поневоле говорю о нем, Не зная тем и замыслов других. «Прекрасный, верный, добрый» — вот слова, Что я твержу на множество ладов. В них три определенья божества, Но сколько сочетаний этих слов! Добро, краса и верность жили врозь, Но это все в тебе одном слилось. *** Немножко чистого секса. *** Он сидит на моих коленях, уткнувшись лбом в плечо и согревая не ко времени разболевшийся шрам теплой волной своих мягких волос. Он сидит на моих коленях… Хм… Конечно, это не совсем колени… Коленом это можно назвать весьма условно. И он не просто сидит — он плавно движется. И тихо стонет. Поза, в которой мы с ним находимся, не предполагает активных действий, для этого она не совсем удобна. Гораздо удобнее прижиматься друг к другу грудью, вздрагивая от соприкосновения ставших до предела чувствительными сосков, и целоваться взахлеб. Мы и прижимаемся. Мы и целуемся. Конечно, целуемся. Но он при этом ещё и движется, при этом его твердый горячий член вдавливается в мой живот с голодной настойчивостью и… И, боже, как я все это терплю?! Я вдыхаю его запах, впитываю его пот, и все еще жив. Как? Почему? Итак, он сидит на моих коленях. На самом деле этот бриллиант нанизан на то, что лично я назвал бы грубым толстым канатом, и уж никак не изящной нитью. Сочетание странноватое, но тем не менее мы сочетаемся бесподобно. Мы подогнаны друг под друга идеально, и он обхватывает меня руками так, словно бриллиант — это я. Мы оба устроили себе эту сладкую пытку и оба ждем, кто из нас первым сорвется. Нам давно уже просто необходимо сорваться — двигаться в бешеном темпе, хрипя и вскрикивая, но мы терпим, потому что такое слияние по-своему тоже прекрасно. Я касаюсь его головки, снимая очередную прозрачную каплю, и провожу влажными пальцами по полуоткрытым губам, а потом снова целую их, слизывая солоноватый привкус его желания. Он слегка приподнимается и снова насаживается. От одного этого я готов заорать. А ещё этот трясущийся от потребности кончить паршивец делает совершенно немыслимые по своей провокационности вещи — он сжимает мой изнывающий и наверняка истекающий член своими атласными мускулами. Не сказать чтобы очень сильно, но в том самом ритме, который ни с чем не спутаешь. И получается, что это Шерлок сейчас трахает меня, трахает так, как это может делать лишь он. Я крепко зажмуриваюсь, кусаю губы, хватаю ртом раскаленный воздух и люблю его до отупения. Я мог бы сидеть так вечно, обхваченный его сильными бедрами и такими же сильными руками. И не только потому, что трахаться с Шерлоком — удовольствие, мягко говоря, выше среднего, а потому что просто держать его в своих руках, впившись пальцами в гибкую спину, это… Черт возьми, у Джона Уотсона не хватает слов. За этим, пожалуйста, к Шекспиру. Уж он бы не растерялся. И еще потому что он у меня первый. Первый мужчина. Первый любовник. Первая любовь. Никого в моей жизни до него не было. Как оказалось. И это не просто красивые слова (я не очень умею говорить красиво, в нашем союзе Шерлок — признанный краснобай). Это истина, с которой не поспоришь. В первую же минуту эта истина повернулась ко мне лицом — ну как, Джон? Что скажешь? А что тут скажешь? Я разрешил ему попользоваться своим телефоном, а получается — отдал в личное пользование всю свою жизнь. Без остатка. И я абсолютно уверен, что он так же, не раздумывая даже секунды, отдал мне свою. Он мой до конца наших дней. Чего только не было в моей жизни до встречи! Мне изменяли, мне лгали, меня бросали. Я не оставался в долгу — изменял, лгал, бросал. И в этом не было преступления — обычные будни мимолетных сексуальных связей, которые очень хотелось назвать любовью. Потому что любви хочется всем. Но ни одной раны на сердце! Ни одной. Ровное, гладкое, бьющееся спокойно и деловито. Теперь мое сердце разрывается, когда я на него просто смотрю. Не от боли или каких-либо подозрений. Господи, конечно же нет! Я верю ему безоговорочно. Он никогда не изменит мне, а я никогда не изменю ему. Это физически невозможно: у меня ни на кого больше не встанет. А за него я поручусь, как за себя самого. Мое сердце разрывается от любви, и если оно когда-нибудь все-таки разорвется, это будет достойный итог моей замечательной жизни с Шерлоком Холмсом, самым невероятным в мире мужчиной. Мы так крепко с ним спаяны, и кому бы то ни было вклиниться в то крошечное пространство, что мы оставили лишь для вдохов и выдохов, невозможно. Как? Он — мой, я — его. Уравнение очень простое: один плюс один, жизнь плюс жизнь. Почему я так в нем уверен? Потому что он уверен во мне. Мы спим рядом, касаясь друг друга телами, и никого третьего наша постель не допустит. Она так перенасыщена нами, что любой другой в ней не сможет даже дышать. Это я пытаюсь говорить красиво, метафорично… А на самом деле мы просто любим друг друга и… какого черта?! «Никогда не предполагал, что он может быть таким!» — удивляется Грегори Лестрейд. Ты и представить себе не можешь, Грег, каким может он быть… У меня мурашки по коже. «Он наставит тебе рога, — ехидничает Салли Донован. — Вот увидишь!» Успокойся, милая Салли, скорее ты наставишь рога самой себе. …Он тихо стонет и прижимается губами к моему горящему шраму, нежно проводит по нему языком. Шерлок, мать твою, не смей! Ты хочешь, чтобы я кончил, так и не  сорвавшись?! Я очень хочу сорваться. Хочу повалить тебя на спину, повыше приподняв твои стройные бедра, и потеряться в своей великолепной, божественной похоти. Хочу пригвоздить тебя к простыне и на пике собственного оргазма, превозмогая желание полностью раствориться в подаренном тобою блаженстве, увидеть, как рванется ко мне твое семя — теплое, сладкое, предназначенное только одному человеку на этой земле… …Я мягко отстраняю его — будь так добр, Шерлок, не делай этого. Такой изощренной ласки я выдержать уже не смогу. И вновь прижимаю к себе. Покрепче. Как только его не называли! Какими только эпитетами не награждали. Мы оба давно уже успели привыкнуть. Да я и сам поначалу не скупился на красочные определения. Но, думаю, ни одному человеку в мире не пришло в голову назвать Шерлока добрым. Разве что, миссис Хадсон, и то не часто… Господи, они все ошибаются! Шерлок смотрит в мои глаза, сводя с ума влажной, дымчатой поволокой взгляда, и… перестает целовать мой несчастный шрам, давая охваченному пламенем телу маленькую передышку. И разве он не сама доброта? Наконец наступает момент, когда мы оба уже не можем… Мы сполна отдали дань воздержанию и долготерпению. Он больше не забавляется, ритмично сдавливая меня изнутри и доводя тем самым до состояния, близкого к невменяемости. Ему уже не до того. Он хватает мою ладонь и прижимает её к своему горячему члену, по вздутым венам которого бежит-кипит уже чистое вожделение, прося, умоляя сделать хотя бы пару резких движений. Я нехотя уступаю, он вскрикивает громко и почему-то жалобно, и его изнеможение кружит мне голову. Все. Довольно. Вы думаете, что я грубо опрокидываю его на спину и начинаю вколачиваться как ненормальный? Нет. Ни за что. Хотя иногда я делаю именно это. Да и сам он зачастую не прочь слететь с катушек. Но не сейчас. Я бережно укладываю его на постель, покрывая поцелуями колени и бедра, ласково поглаживая отвердевшую мошонку, а потом снова вхожу, очень осторожно, очень медленно, и начинаю тягучее, волнообразное движение, погружаясь с каждым разом все глубже и наслаждаясь нашими вздохами, нашими громкими возгласами — этими неповторимыми переливами звуков, этими песнопениями страсти и нежности. Да, кажется, я все же умею блеснуть красноречием. Я хочу увидеть его лицо во время оргазма. Я видел его сотни раз, но оно всегда удивительно ново. Лишь одно неизменно: его дьявольская красота в тот миг, когда он уже кончил. По лицу его блуждают таинственные тени, а на ресницах вспыхивают искорки выступивших слезинок. Черт бы меня побрал, я всегда довожу его до слез! Никогда не устану целовать это измученное долгим ожиданием лицо. В такие моменты я полностью забываю о себе. Я выносливее его и зачастую мне требуется больше времени, чтобы достичь вершины, но как бы ни скручивали меня спазмы желания, как бы ни полыхало в паху, я поглощен только им: обнимаю, глажу плечи и спину, перебираю темные прядки — ласкаю. Люблю. Упиваюсь счастьем. Но Шерлок Холмс никогда не останавливается на половине пути и всегда доводит начатое до конца. Во время оргазма я вряд ли бываю так же красив, возможно, мои гримасы даже смешны, но, похоже, ему моя перекошенная физиономия нравится, потому что, во-первых, он еще ни разу не засмеялся, а во-вторых, он впивается в мои губы как ненасытный вампир. А потом мы засыпаем, перемазанные спермой, взмокшие и удовлетворенные, не в силах добраться до душа, кое-как утолив жажду из ополовиненной пластиковой бутылки, и спим до самого утра, даже во сне поглаживая друг друга. * Иногда на поиски своего человека уходит целая жизнь, и слишком мало времени остается на осуществление главной мечты. Это невыносимо жаль. Попытка найти некий мифический смысл уносит так много сил и дает так мало действительных результатов. Я никогда не искал смысла. Я воевал, работал, а заодно чего-то ждал. Не задаваясь конкретной целью, не вглядываясь в так называемую туманную даль. Просто ждал. И дождался Шерлока. А разве я мог его не дождаться? Или он — разве он мог не дождаться меня? Так-то вот. Нам крупно повезло. Мы встретились вовремя. Не имея планов даже на ближайшую пару дней, мы обрели целый мир и честно поделили его на двоих.