Перечитывая Шекспира

Как тот актер, который, оробев, Теряет нить давно знакомой роли, Как тот безумец, что, впадая в гнев, В избытке сил теряет силу воли, — Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела. Так пусть же книга говорит с тобой. Пускай она, безмолвный мой ходатай, Идет к тебе с признаньем и мольбой И справедливой требует расплаты. Прочтешь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой? Можно сказать, ни о чем. А может быть, обо всем… Просто захотелось еще раз, вопреки всему и всем, доказать, что они любят друг друга)) Посвящается Gale Storm TormentoR. Мой Лорд, это написано в ответ на твое вдохновляющее письмо (коленки, косточки…))) Ты хорошо знаешь, как умею я сквернословить, если зол или расстроен. Я матерюсь, вкладывая в процесс всю душу, и получая от этого облегчающий кайф. Я научился этому там, потому что без этого там… ну, никак. Но, что уж греха таить, я и раньше с этим недурно справлялся. Ты всегда над этим смеешься, тебя забавляет моя редкая, но меткая грубость. Забавляет и возбуждает. Я же все замечаю. Но, видит бог, никогда этим не пользуюсь в личных целях. Я и без того знаю, как привести твое тело в чертоги, где я хозяин, где мои правила, которым ты подчиняешься беспрекословно. Чертоги, где царит моя бесконечная страсть. К тебе. Я же не только материться умею. А вот это, между прочим, для меня стало большим открытием. Не знаю, где зарождаются эти слова, этот вибрирующий в горле звук, но, лаская губами твою кожу, пробуя на вкус каждый ее дюйм, изредка, чтобы не задохнуться от нежности, я прерываюсь на пару сладчайших минут и начинаю шептать: «Шерлок… Шерлок… Ты…» Но это тоже не для общих ушей. Потому что говорю я такое, что тебя начинает трясти, и ты тянешься ко мне возбужденным, трепещущим телом, впитывая эти слова, отдаваясь этим словам, пытаясь слизать их с моих откровенных, бесстыдных губ. Я до чертиков люблю такие моменты. И тебя, Шерлок, так сильно люблю. Мне всегда страшно. За тебя. Я же хорошо изучил твое тело, вижу его каждый день, раздеваю, купаю, трогаю, без устали исследуя на выносливость и прочность. Оно совершенно, это факт. Идеально. Вылепленный гениальной рукой шедевр. Но как же при этом хрупко! Все подвергается страшной опасности, все может сломаться, мелодично хрустнуть, истечь кровью в руках какого-нибудь сумасшедшего вандала. Внутри тебя мягкая, живая плоть, в которую легко проникнуть пуле или ножу. Я знаю. Я видел много смертельных ран. Поэтому мне очень страшно. Ты будешь смеяться, но я обожаю твои ребра — они защищают то, что в любой момент может быть разрушено, исковеркано, разорвано в клочья. Покрывая их жаркими поцелуями, я заключаю с ними негласный договор: берегите его, ради всего святого, берегите. И как бы ни была иллюзорна эта защита, все-таки она есть, и мне немного спокойнее. А еще есть я. И мы уже команда. Я провожу руками по твоему телу, и мои руки начинают пылать. Каждая косточка, каждый изгиб вызывают во мне восторг. Мои ладони покрываются бархатом. Или шелком. Или еще черт знает чем. Во всяком случае, ты говоришь, что порою я слишком нежен. Ну и пусть. Мне нравится именно так: скользить по животу, по бедрам, по груди, по сильной спине. Кроме того, я могу не только поглаживать, не только ласкать, и ты это прекрасно знаешь. Сколько времени на твоей скуле цвел кровоподтек после того удара? То-то же, умник. Кстати, ты тоже можешь врезать неслабо. Ты многое можешь делать неслабо. Например, сатанея от страсти, перевернуть меня на живот, вцепиться клещами (в такие моменты, Шерлок, ты уж прости, твои прекрасные пальцы можно назвать таковыми весьма условно) в бедра, резко подтянуть к себе и начать вытворять с моим телом такое, что я только охаю и кончаю. Черт, какой же ты сумасшедший! И как я тебя люблю. Я готов целовать твои руки, с наслаждением облизывая и посасывая каждую косточку, каждый сустав, но это уже чересчур (хотя мысленно я сделал это тысячу раз). Но колени твои я целую — острые, слегка угловатые, покрытые короткими волосками. Вершины твоих согнутых и разведенных в стороны ног. С этих зацелованных мною вершин я стремительно падаю вниз, туда, где томится увлажненный ожиданием член — ровный, атласно-гладкий, прекрасный. К нему я припадаю надолго: до тех пор, пока мой неутомимый рот не получит наконец порцию любимого лакомства под аккомпанемент несдержанного, чувственного рыка. Я накрываю собой твое тело, и кажусь самому себе великаном. Это очень странно — казаться великаном, лежа на том, кто выше тебя на целую голову. Но вопреки всем законам природы ты спрятан подо мною, и спрятан надежно. Никто не сможет причинить тебе зла, пока моя кожа тесно соприкасается с твоей, пока смешаны наши дыхания, пока мы вместе. И я вновь начинаю бормотать всякую чушь, которую тебе почему-то так нравится слушать, и от которой ты возбуждаешься снова: прижимаешься разгоряченным пахом, трешься, сначала медленно, потом все быстрее, и тоже что-то бормочешь. О, Шерлок, почему мы так любим трахаться? Подключи, пожалуйста, логику и найди ответ. Когда мы не в постели (о боже, неужели такое возможно?!), когда с головой погружаемся в повседневность — покупаем продукты (я покупаю), оплачиваем счета (я оплачиваю), кого-то спасаем, кого-то ищем, разгадываем загадки (разгадываешь уже ты) и делаем еще массу не относящихся к любви и сексу вещей, — я теряю свое красноречие. Я смотрю на твою шею, кусая губы, так сильно хочется мне сказать, что вот эта родинка — самое сладкое искушение, какое только можно вообразить, что ее вкус особенный, ни с чем не сравнимый, что этот крохотный светло-коричневый бугорок, щекочущий мой ошалевший от страсти язык, способен вызвать оргазм за какие-то жалкие пять минут. Вместо этого я деловито осведомляюсь: — Ужинать будем? Ты отвечаешь: — Будем. И улыбаешься. Мы ужинаем, перебрасываясь словами — обыкновенными, будничными, скучными. Нет, нам не скучно. Господи, конечно же, нет. Нет. Нет. Нет. Просто по сравнению с тем, что наполняет мой рот сладостью, что вот-вот готово сорваться и обрушить на тебя водопад нежностей и непристойностей, произносимое нами за ужином серо и пусто. А потом я сажусь за компьютер, обновляю блог (у меня всегда есть в запасе парочка слов о Шерлоке Холмсе) и молю Бога, чтобы он помог мне сдержаться и в каждой строчке своих заметок не признаться тебе в любви. Ты сидишь рядом, очень близко, тоже уткнувшись в светящийся монитор, и тоже терзаешь клавиатуру. Ты, конечно, пишешь не обо мне. Еще чего! Столько всего важного и сверхсрочного, требующего твоего пристального внимания. Ну и что? Бедром-то ты прижимаешься не к кому-нибудь… Согретый его теплом, я забываюсь, погружаясь в собственные, не менее важные, дела. Забываюсь настолько, что не замечаю, что твои пальцы перестали метаться по клавишам, а сам ты, склонившись к моему плечу, сосредоточенно дышишь и шевелишь губами — читаешь. Я смотрю на тебя вопросительно — что скажешь, Шерлок? Ты отрываешься от текста и тоже на меня смотришь — чуть-чуть насмешливо и добродушно. — Бесполезно, Джон. — Что бесполезно? — Все бесполезно. У тебя никогда не получится это скрыть. Я лично очень хорошо это вижу. — Просто ты это знаешь. Что, так заметно? — Да. Ну и черт с ним! Пусть все знают, что Джон Уотсон влюблен без памяти. И потом, если уж быть до конца откровенным, мне нет никакого дела до того, что кому-то что-то вдруг станет понятно. Главное — ты увидел. Потому что сказать это я не могу. Сидя рядом с тобой на диване — не могу. Знаю, что ночью ты будешь стонать, вдавленный в кровать моим обезумевшим телом, что потом я позволю все, что будет тебе угодно, даже самое тайное и запретное. Но сейчас, купаясь в волнах твоего тепла, я не смею сказать ни слова о своей бесконечной любви, о своем ненасытном желании быть с тобой, обладать тобой и тебе отдаваться. — Ты снова не вымыл свою чертову чашку? Сколько можно тебе говорить?! А вот это — легко. А вот это — пожалуйста. Ты шутливо шарахаешься от меня, делая испуганное лицо. Наверное, тебе не нужны мои слова и признания — и так все понятно. Потому-то и выглядишь таким умиротворенным и… защищенным, когда моя совсем не великанская фигура маячит неподалеку. Твои глаза постоянно ищут меня. Даже когда ты меня не видишь, не можешь увидеть, унесенный в свою гениальную даль, и взгляд затуманен дымкой быстро и четко работающей мысли, голова твоя обращена в мою сторону — интуитивно, автоматически. Конечно же тебе не нужны слова. Но они нужны мне, будь я проклят! И я их скажу. Не в постели, где в полумраке, наэлектризованном нашей страстью, исчезают границы стеснения и неловкости, где слова мои больше похожи на воспаленный бред, а здесь, в этой ярко освещенной гостиной. Не хочу, чтобы ты читал это между строк. Я обвиваю тебя руками и прижимаюсь ртом к аккуратному, мгновенно заалевшему уху. Ты отзывается тотчас: льнешь ко мне так, будто давно готов и к этому захватничеству, и к губам. Тем не менее ты удивлен, но вида не подаешь — тебе интересно, что я задумал. Мое неожиданное объятие меняет привычную картину уютных, домашних вечеров, что мы проводим наедине друг с другом, и не выглядит, как прелюдия к чаепитию. — Шерлок… Я говорю, говорю, говорю… И не могу остановиться. Твое ухо уже пылает, пылают щеки, покрывается алыми пятнами шея, а губы подрагивают беззвучно, будто отвечая на каждое из сказанных мною признаний. Я захватываю губами мочку, и ты, как будто обжегшись, вздрагиваешь всем телом, покрываешься мурашками и жмешься ко мне теснее. Боже мой, что я сейчас говорю! Если бы ты нашептывал мне такое, у моего сердца не осталось бы ни единого шанса. Оно и сейчас заходится яростным стуком, обливаясь жаром и не веря, что все еще живо. Впервые я настолько обнажен и открыт. Полностью. Теперь ты знаешь все о моей любви и моих желаниях. Во всяком случае, на сегодня ты знаешь все. А что я скажу тебе завтра… Недаром ты не устаешь повторять, что Джон Уотсон для тебя непостижимая, удивительная загадка. Ты на секунду отстраняешься, и я вижу, как тяжело ты переводишь дыхание, как пересохли твои невероятные губы, как сильно ты меня сейчас хочешь. — Черт возьми, Джон… А ты как думал? : -)