Перечитывая Шекспира

Для аппетита пряностью приправы Мы называем горький вкус во рту. Мы горечь пьем, чтоб избежать отравы, Нарочно возбуждая дурноту. Так, избалованный твоей любовью, Я в горьких мыслях радость находил И сам себе придумал нездоровье Еще в расцвете бодрости и сил. От этого любовного коварства И опасенья вымышленных бед Я заболел не в шутку и лекарства Горчайшие глотал себе во вред. Но понял я: лекарства — яд смертельный Тем, кто любовью болен беспредельной. Посвящается IOU.SvG Подружка, спасибо за то, что ты есть…))) У Шерлока легкая форма паранойи. С гениями это бывает. ООСный он — дальше некуда, но так захотелось ещё раз увидеть его таким: забавным и влюбленным по уши))) 1. Шерлок на взводе. Вот уже три дня, не переставая, он думает об одном и том же. Что бы ни делал он (как будто возможно сделать хоть что-то, когда твою грудную клетку разрывает черная паника), куда бы ни шел (никуда не шел — сидел безвылазно дома, как сыч карауля свое гнездо, пока ещё теплое и полное света, но уже готовое быть разоренным и опустеть), о чем бы ни говорил (молчал, как всё тот же сыч), мозг упрямо перемалывал одно и то же: опасно, опасно, опасно. Почему он решил, что всё хорошо? Самонадеянный болван! Слепец! Тупица! Его жалкая уверенность в себе, его вечный апломб… Господи, как, наверное, противно Джону на это смотреть, сколько сил он затрачивает, чтобы сохранить дружелюбное выражение на своем добром, усталом лице, когда гримаса невольного отвращения нет-нет, да и прорывается сквозь старательно подогнанную маску, поневоле искажая ставшие в последнее время чужими черты. Его лицо выглядит ещё более усталым и… обреченным. Конечно, он давно бы всё прекратил, давно бы с радостью избавился от осложняющей его жизнь обузы в виде заносчивого, неуживчивого зануды, который знает слишком много, видит слишком много, хочет слишком много и ни черта не смыслит в жизни. Но Джон и щенка не бросит. С чего это началось? И из-за чего? Нет, не вспомнить… Очень уж был занят собой, своими важными… черт возьми, глупыми, глупыми!.. делами, и не заметил, как отдалился Джон, как неуловимо изменился его всегда полный обожания взгляд, как глубоко погрузился он в свой собственный мир. Этот журнал… Вот оно! Вспомнил. * Да, всё началось в тот вечер, три дня назад. Или раньше? Возможно. Да нет… Хотя… Черт, быть наблюдательным в незначительных мелочах, но не заметить самого главного, от чего, можно сказать, зависит вся дальнейшая жизнь! Ирония судьбы. Так когда же? Впрочем, так ли уж это важно? Разве это что-то меняет? Итак, непривычно пустой, отсутствующий взгляд поразил его третьего дня. Что же читал в тот отвратительный вечер Джон? Кажется… Да, New England Journal of Medicine. Точно! Было сыро и холодно. За окном. На темной безлюдной улице. А в их уютной гостиной, наполненной мягким, приглушенным светом, весело потрескивал огонь — Джон недавно затопил камин. Дождь хлестал по стеклу тонкими, ледяными плетьми, и, помнится, звук этот Шерлока очень тревожил… Ему нечем было заняться, и хотя время близилось к ночи, спать почему-то совсем не хотелось, да и без Джона спальня казалась чересчур огромной и тоскливо пустой. И как только он умудрился не застыть, не заиндеветь на своих вычурно дорогих простынях, проведя в ней столько пустых, бесполезных ночей? Один. Но Джон явно в постель не спешил: вот уже больше часа он не отрывался от журнальной статьи, что-то подчеркивая и даже делая на полях пометки. Наверняка какая-нибудь очередная скучища. Неужели это может быть важнее наступающей ночи и такой долгожданной близости? Шерлок не переставал себе удивляться. Его потребность в Джоне возрастала с каждым прожитым вместе днем. И дело даже не в сексе. Не секрет, что задолго до того, как их отношения неожиданно (конечно, если можно назвать неожиданностью то, что зародилось мгновенно, быстро пустило корни, дало побеги, а потом рванулось ввысь чем-то ошеломляюще цветущим и ярким) стали близкими, настойчивое желание всегда видеть рядом человека, которого он узнал буквально на днях, выбивало Шерлока из накатанной колеи и заставляло мучительно напрягать извилины в поисках единственно верного ответа на вопрос: какого черта со мной происходит?! …Но в тот вечер эта непривычная, выходящая за установленные им самим рамки, разрушающая возведенные им самим стены зависимость вызывала в Шерлоке глухое, тяжело ворочающееся в груди раздражение. Ему совершенно нечем заняться. И ещё этот дождь… И этот журнал… — Джон… Джон! — Мм… Он даже головы тогда не поднял. Не взглянул. Господи! А потом… Боже, очередная глупость. Унизительная глупость. Непростительная. Как же он мог об этом забыть?! Потом он, Шерлок, позвал Джона спать. Так и сказал: — Джон, пойдем спать. И что услышал в ответ? — Мм… Как натурально Джон сделал вид, что не понял его… Ну конечно, что интересного может скрываться за словом «спать»? Долговязый детектив, избавившийся наконец от такой непосильной (хотя до встречи с Джоном он так не думал) ноши, как девственность, и одуревший от нахлынувших сантиментов, которые ещё совсем недавно считал едва ли не признаком прогрессирующей умственной отсталости. Карикатурно трясущийся от страсти, громко вскрикивающий (у Джона, скорее всего, закладывает уши), взмокший и наверняка тошнотворно и остро воняющий потом. Неловкий, нескладный, ничего не умеющий. Только такой великодушный человек, как Джон, может всё это терпеть, ни словом, ни жестом не дав понять, до какой степени его новоявленный любовничек жалок и плох в постели. Джон стоически терпит и, превозмогая брезгливость, сгребает в сильных объятиях… нет-нет, просто прижимает к себе, жадно… боже, нет, конечно же, нет — снисходительно целует, и стонет протяжно, утробно, стонет так, что заходится сердце, кипит и сворачивается кровь, темнеет даже в закрытых глазах… Стонет, потому что ему противно и мерзко всё: влажные губы, слипшиеся сосульками волосы, не эстетично пестреющая красными пятнами кожа и густые струйки семени, выстреливающие нетерпеливо и нагло, пачкая Джона скопившимся жгучим желанием. Джон устал, выдохся, выбился из сил, он крупно дрожит, уткнувшись в бешено бьющуюся жилку на шее, а Шерлок всё лезет и лезет к нему со своей неутолимой готовностью, со своим смешно торчащим членом — ненасытным, ждущим, умоляющим о новой порции ласки. Как же Джон, наверное, бесится в этот момент! Задушить готов, не иначе. Поэтому лихорадочно гладит ненавистную шею, едва сдерживая порыв сдавить её сильной рукой… Почему он взял на себя смелость вообразить, что Джон его любит? За что Джону его любить? За сверхгениальность? Так она его лишь утомляет. Или за то, что он очень красиво уселся на его крепкую шею? Пои меня, Джон; корми меня, Джон; целуй меня, Джон. Да, и не забывай везде и всюду за мною таскаться, наплевав на покой и сон. Ведь я же пропаду без своего блоггера… А блоггеру это надо?! * Шерлок не может найти себе места, вспоминая тот злосчастный вечер, когда он так и ушел спать один и к тому же унес с собой ничего не выражающий, тусклый взгляд Джона Ватсона. * Помнится, он навис над ним и чуть ли не в ухо крикнул: — Джон! И Джон поднял глаза. И он отпрянул, испугавшись неизмеримой глубины их безразличия. С него тогда мигом слетела вся спесь. Гордая осанка сменилась «побитостью», а глухое раздражение — недоумением. Ворочаясь в постели без малейшего намека на сон, он старательно анализировал этот студеный взгляд, но так и не пришел к какому-либо определенному выводу. Как заснул он в ту ночь, Шерлок сейчас не помнит, помнит только тоскливое чувство ненужности и нелюбви. * Джон рядом, и, кажется, ничего не изменилось: вся его жизнь по-прежнему, так или иначе, сосредоточена на Шерлоке. Но теперь-то Шерлок знает наверняка, насколько всё это зыбко. Кончится у Джона запас благородства (всё когда-то кончается), и он не сможет больше скрывать своей насущной потребности бежать с Бейкер-стрит без оглядки. Кто знает, возможно, именно сегодня — тот самый решающий день. Не зря же всё существо Шерлока охвачено ежесекундно возрастающим смятением. И Джон в это утро смотрел на него долгим, изучающим взглядом… Кто может поручиться, что этот нежный, лучистый… и снова нет!.. сочувствующий взгляд не означал нелегкое, но уже принятое решение? Вне всякого сомнения. Так и есть. Вернется Джон… Кстати, с минуты на минуту он должен быть дома! Вернется, пряча глаза и нервно теребя ворот рубашки, и облизнув губы, скажет… Нет! Шерлок не намерен выслушивать его веские аргументы в пользу того, что им давно уже нечего делать рядом друг с другом, что расставание целесообразно, закономерно и вследствие этого неизбежно. Он не желает, не может, не будет! Он просто к этому не готов. Шерлок хватает одежду и, едва не скатившись по лестнице, едва не сбив с ног взвизгнувшую от испуга домовладелицу, вылетает за дверь. Только бы не столкнуться с Джоном нос к носу. 2. Джон почти бежит, почти вприпрыжку. Во-первых, очень холодно. Три дня назад лил дождь, но сегодня, как это и бывает ранней осенью, ветер старательно высушил улицы и принес с собой не то чтобы первые заморозки, а… как бы это сказать… неуютную стылость. Во-вторых, он голоден. Так зверски голоден, что желудок уже не урчит требовательно и настырно, а постанывает жалобно и безнадежно. За весь день Джон так и не успевает перекусить — слишком большой наплыв пациентов, и теперь мечтает утешить свой несчастный желудок хоть чем-то, да чем угодно… Обнаружся в их холодильнике та распроклятая голова, он и её… Но это, конечно, уже перебор. Голова. Шерлок. Конечно же, главным увеличителем его скорости является именно он. Джон страшно соскучился. Увидеть его, сказать «привет» и быстро заняться ужином. Уже одно это способно согреть, вернуть силы, желание и душевное равновесие. Дома. Рядом с Шерлоком. С Шерлоком, который тут же усядется за кухонный стол и будет болтать, будет мешать, который просто будет. Какое удовольствие знать, что всё это происходит на самом деле, а не снится в прекрасном, но несбыточном сне. Входная дверь закрывается с упоительно громким щелчком — всё, отрезан от мира. Холод, ветер, суета остались там, в этом отрезанном мире, а здесь — Шерлок и ужин, Шерлок и горячий душ, Шерлок и… Шерлок, Шерлок, Шерлок. Ещё пара ступенек… Ещё… …Ну и где? Тепло его недавнего присутствия ещё сохранилось (и бардак на журнальном столике — тоже), свет не потушен, но тишина в квартире особенная, безжизненная. Шерлока дома нет. А должен быть. — Миссис Хадсон! — Джон торопливо сбегает вниз. — Вы не знаете, где наш великий гений? — Ох, Джон! — Женщина смотрит встревоженно. — Я думаю, что-то случилось. Уже собиралась вам позвонить… Затылок Джона сковывает мороз: только этого не хватало! — Да что могло случиться… — бормочет он, растеряно озираясь по сторонам в поисках хоть какой-то подсказки. — Ничего не должно случиться… Кто сказал?! Холодея сердцем, он вспоминает, что уже несколько дней Шерлок непривычно бездеятелен, апатичен и молчалив — верный признак… Вот только — чего? Да чего угодно! Джон лихорадочно тычет в кнопки, не попадая в нужные цифры и чертыхаясь себе под нос. — Инспектор… — На последнем слоге сухой спазм сдавливает горло, и Джон долго, надсадно кашляет. — Извини, Грег… Привет. Шерлок не у тебя?.. Нет?.. И ты его ни о чем не просил?.. Ну, мало ли… Нет? Нет… Черт… Да ничего особенного. Сорвался куда-то. Неизвестно, куда. Да, ты прав — всё как всегда. Если он появится, Грег… Да-да, пожалуйста, позвони. Джон вдруг вспоминает, что сбитый с толку испуганным видом домовладелицы, не делает главного — не звонит самому Шерлоку. Возможно, тот выскочил в магазин… И понимает, насколько маловероятен такой расклад. Гудки вызова долго буравят мозг, но Шерлок не отвечает. Джон набирает его снова и снова, снова и снова, с каждым следующим безответным звонком леденея ступнями и пальцами: степень тревоги зашкаливает. А потом Шерлок отключает свой телефон. Или это… не Шерлок? Джон распахивает входную дверь, не помня себя от страха. «Точно куда-то влез! Недаром все эти дни он выглядел так, будто в чем-то успел провиниться: подавленный, хмурый, смотрит искоса, настороженно. И даже не делал попытки заняться любовью. А это может значить только одно: Шерлок одержим новой идеей. Но почему Грег ничего не знает? Или он врет мне?! Сговорились! Господи, где мне его искать?!» Чудом перехватив едва не промчавшийся мимо кэб, Джон приезжает в Скотланд-Ярд. Удивленные глаза Лестрейда явно не лгут — он на самом деле больше недели не видел Шерлока. Не объясняя причины своей иррациональной паники (пока это действительно просто паника, причем именно иррациональная), Джон покидает знакомый кабинет и озадаченно замирает в дверях полицейского управления, совершенно не зная, что ему делать дальше. Телефон Шерлока отключен по-прежнему. * Майкрофт удивленно хмыкает — не знаю, не знаю… Беспокойство Джона кажется ему беспочвенным. — Джон, у вас нет повода для переживаний. Это же Шерлок. Наверняка какая-нибудь гениальная мысль завелась в его голове. Вы же знаете, что в этом случае ему требуется полная изоляция. Джон ужасно злится на Майкрофта и за спокойный тон, и за изоляцию. — Вы не забыли про смирительную рубашку? И не выслушав ответ, обрывает связь. Молли не видела и не слышала… Стэмфорд не знает… Джона уже мутит от волнения. Ещё два часа он бестолково мечется по улицам, без конца названивая миссис Хадсон и, как полоумный, заглядывая в лица прохожих. Это самое глупое, что он когда-либо делал. Ну как, к примеру, тот уютный толстячок в вязаной синей шапочке может быть Шерлоком Холмсом? Когда желание завопить во все горло переполняет и уже не поддается контролю, раздается долгожданный звонок. Ноги мгновенно подкашиваются, и Джон с огромным трудом преодолевает желание осесть на асфальт и закрыть глаза. Вместо привычного «алло» с его губ слетает невнятный писк. — Чего ты пищишь? — раздается такой же невнятный голос. И это придает Джону сил. Более того, это делает его тысячефунтовой глыбой, готовой обрушиться на негодяя и наглеца, раздавив его в тоненькую лепешку. Но Джон берёт себя в руки, стараясь придать своему дребезжащему голосу максимальный уровень невозмутимости и… истошно орет на всю улицу: — Где ты, чёрт побери?! Я уже помешался от страха, что с тобой случилась беда! Майкрофт… — При чем тут Майкрофт? Только не говори, что ты ему позвонил. — И ему, и Грегу, и Молли! Скажи спасибо, что я не позвонил Господу Богу! — Джон… Почему он бубнит?! Жует, что ли… — У тебя каша во рту? А вдруг?! О, господи! Нет, Боже, нет! — … тебя били? Или чем-нибудь накачали? Ты ранен? Говори сразу, сколько ты потерял крови? Где ты, чертов ублюдок?! — Я не ранен. Всего лишь жутко замерз. Зуб на зуб не попадает. Приезжай, пожалуйста. Я очень устал. Мысль о том, что живой и, кажется, вполне здоровый Шерлок и сам в состоянии добраться до дому, даже не приходит Джону в голову… 3. Неловко сгорбившись, он сидит на скамейке, напоминая расплывчатую, бесформенную массу. Надо очень сильно постараться, думает Джон, чтобы превратить стройное, гибкое тело, завораживающее каждым отточенным жестом, в нечто подобное — тяжелое, темное, застывшее. Сердце Джона дрожит от счастья и удушающей жалости. Счастье — оттого, что Шерлок нашелся, целый и невредимый. Жалость — оттого, что он такой… бесформенный. Но он нависает над любовником грозно и беспощадно. — Скажи мне, пожалуйста, Шерлок, что можешь ты делать в этом гребаном парке ночью, когда на улице такой жуткий холод, что даже небо замерзло? — Думать. Джон непроизвольно сжимает кулаки. Даже всепоглощающая жалость не может перебороть желания треснуть ему по затылку. — Ну конечно, как я мог усомниться! Твой брат в который раз оказался прав. Шерлок, тебе не кажется, что от собственной гениальности у тебя уже мозги набекрень? Шерлок поднимает голову, и даже в темноте, едва-едва разбавленной жиденьким светом редко разбросанных фонарей, Джон видит невыносимую горечь, пригасившую блеск его ярких, потрясающих глаз. Да что происходит, черт побери?! — И о чем же ты думал? — Джон спрашивает настороженно, но в голосе его явно слышатся громовые раскаты — он потихоньку начинает догадываться, что могло привести Шерлока в этот обледенелый, пустынный парк на эту одинокую скамью. Шерлок поочередно сжимает и расслабляет губы, силясь начать мучительный разговор, и Джон почему-то уверен, что всё, терзающее сейчас Шерлока, связано с ним, и только с ним, Джоном… И это наверняка такая несусветная чушь, что лучше бы ему промолчать. Целее будет. «Только попробуй произнести вслух то дерьмо, которым забита сейчас твоя идиотская голова! Только попробуй!» Шерлок кожей ощущает нависшую грозовую тяжесть. Он ёрзает на скамье, пытаясь немного согреться, но уже от одного присутствия Джона ему становится гораздо теплее. — Я… обдумывал одну… формулу… так… пустяки, Джон. Не стоит внимания. — Формулу? И какую же? — Джон настойчив, и хотя он смертельно устал и мечтает только об одном — схватить Шерлока за шиворот и отволочь на Бейкер-стрит, в тепло и свет, он продолжает свой импровизированный допрос. — Какую? — Ты не поймешь, — вяло отмахивается Шерлок. — Это… В общем, мне надо было срочно подумать. Горечь его взгляда не может быть связана ни с одной существующий в мире формулой, и сколько бы Шерлок сейчас ни врал, Джона ему провести не удастся. — В холодном парке… Хм… И поэтому ты похож на выброшенного щенка? — На выброшенного щенка? — Шерлок искренне потрясен таким стопроцентным попаданием в цель, таким нелестным для него совпадением. Конечно, на щенка. Худого, облезлого и несчастного. — Да, — Джон решает быть безжалостным до конца (его гудящие от усталости ноги и пустой желудок дают ему на это полное право), — на щенка. Худого, облезлого и несчастного. Шерлок вскакивает со скамьи, но тут же опускается на неё снова, понуро свесив гудящую от нерадостных мыслей голову. — Ты очень сильно устал? — тихо задает он наводящий вопрос. — И он ещё спрашивает! — Джон негодующе хлопает себя по бедрам. — Невыносимо. Если ты сейчас же не встанешь и не… — От меня, — перебивает Шерлок ещё тише. Так тихо, что Джон раздраженно переспрашивает: — Чего? Что за дурацкая привычка бормотать себе под нос! — Ты очень устал от меня? — повторяет Шерлок. — Очень! До тошноты! Я просто… Но наткнувшись на безжизненный взгляд, Джон замолкает, и сердце его сжимается: черт побери, кажется, он перестарался. — Шерлок… — Ему очень надо сейчас сесть рядом, покрепче прижать к себе и провести ладонью по взъерошенным ветром кудрям, сплетаясь пальцами с темными, пропахшими этим ветром и этой ночью прядями, но он растеряно топчется, продолжая нависать над Шерлоком живым воплощением укора и недовольства. — Очень тебя прошу — поговорим обо всем потом. — Когда? В этом «когда» столько отчаяния и столько надежды, что у Джона сладко перехватывает дыхание. От счастья. И от любви. Он даже не предполагал, что значит в жизни Шерлока так неизмеримо много. И что бы ни послужило причиной этой его странной выходки (Джон так и не может понять, что на Шерлока вдруг нашло, и какая вожжа забралась под его гениальную мантию, заставив усомниться в том, в чем усомниться, на его, Джона, взгляд, невозможно), сейчас это не имеет значения. Главное, что Шерлок смотрит на него так, будто от ответа Джона Ватсона зависит дальнейшее существование всей планеты, а заодно и его, Шерлока, существование. И Джон опускается рядом, притягивая к себе бесконечно дорогое тело — дрожащее от холода, отчаянно нуждающееся в заботе. — Уверяю тебя, мы найдем время и на это, раз уж тебе так приспичило выяснить отношения. Бред какой-то, честное слово! А сейчас я срочно везу тебя домой. Я растоплю пожарче камин, заверну тебя в наш любимый плед, напою горячим чаем, обниму так крепко, как только смогу после нескольких часов беготни в поисках одного ненормального психа. И, может быть, даже поцелую. — Джон с тихим стоном прижимает к сердцу неугомонную голову. — Знал бы ты, как я тебя люблю. Шерлок расслабленно и тихо вздыхает, но потом неожиданно для Джона резко отстраняется и, вырвавшись из согревающих, надежных объятий, даже слегка сдвигается в сторону. Меньше всего Джон ожидает подобной реакции от окоченевшего и явно выбившегося из сил человека. «Началось, — обреченно думает он. — Этот… гений не успокоится до тех пор, пока окончательно не заморозит нас в этом чертовом парке! Какая-то дурь засела в какой-то его извилине, и сейчас он примется изводить меня своей непревзойденной логикой. И ведь бесполезно сопротивляться! Он лучше в ледяную статую превратится, чем уйдет отсюда без своего идиотского умозаключения. Наверняка решил, что я больше его не люблю. Конечно, что ещё может заставить его таскаться по Лондону ночью, когда элементарно хочется есть, хочется спать, когда, наконец, хочется просто находиться у себя дома! Так, спокойно. Главное — не заводиться и дать ему возможность блеснуть, иначе он не встанет с этой скамейки, пока не умрет и меня не уморит. Интересно, что послужило причиной…» Джон решает сдаться, поскольку ему и в самом деле любопытно, за какую деталь зацепился его многоумный детектив: необычный привкус чая (захотелось попробовать легкую ванильную нотку), новый крем для бритья (таким они ещё не пользовались, и Джон решил попробовать… черт, поэкспериментировать), а может быть, та ночь, воспоминания о которой, хотя и прошло достаточно много времени, до сих бросают Джона в иссушающий жар и мучают неконтролируемой эрекцией… …Он не знает, что на него тогда нашло, но вытворял он такое, что едва не сошел с ума от перевозбуждения, и потом весь день тело немилосердно болело, словно он неделю без перерыва занимался экстремальным альпинизмом. Любовь рвалась из него огненно и где-то даже опасно, потому что в ту ночь Джон совсем потерял голову. Он скользил внутри Шерлока с нереальной скоростью, задыхаясь от этого сумасшедшего марафона, хрипя и порыкивая, обливаясь кипящим потом. Казалось, что с каждым новым толчком его член увеличивается в размерах, растет внутри Шерлока, наливается дикой мощью, готовой в любую минуту разорвать драгоценное тело напополам. И было мало. И хотелось проникнуть глубже. Заполнить полнее. Хотя, куда уже глубже и куда полнее. Страсть захлестывала. Он впивался пальцами в светлую кожу, оставляя на ней ярко-алые пятна и кровоточащие царапины, до саднящих засосов зацеловывал шею и грудь и все повторял, повторял, повторял, едва не плача от разрывающей его сердце любви: — Хочу тебя… Хочу… Как я тебя хочу… Шерлок высоко вскидывал бедра, приподнимался навстречу, обхватывая его влажные плечи, тянулся губами и немного растерянно выдыхал прямо в безумствующий рот: — Господи, Джон… Чем ещё я могу помочь?.. Помнится, утром Шерлок посматривал на него с плохо скрываемым изумлением, тем самым вгоняя Джона в по-юношески нежную краску и вызывая частый нервический кашель. И черт его знает, чему он тогда изумлялся… …Он сидит так прямо, что Джону явственно слышен треск его туго сведенных лопаток. Застывший взгляд устремлен в бесконечные дали надуманных Шерлоком бед. Джон выжидающе молчит, давая Шерлоку полную свободу действий, но тот продолжает сидеть и трещать лопатками. «Таким манером мы ночевать сегодня останемся здесь», — тоскливо думает Джон и, плюнув на гордость, решает помочь, тем более что Шерлок выглядит по-настоящему несчастным и слова о большой любви его, кажется, не утешили. Неужели дело не в этом? А в чем же тогда? — Шерлок… Скажи, что не так? Я тебя чем-то обидел? Джон лихорадочно соображает, что кроме чая, крема для бритья и животного секса могло бы повергнуть Шерлока в такое уныние. Нет, ничего. Но то, что последние три дня он сам на себя не похож, Джон и в самом деле заметил. А если уж быть совершенно точным, то Шерлок, напротив, был очень похож. На себя самого. Того, прежнего: холодного, чуть отстраненного и самодостаточного. Но мало ли что может на человека найти. К такому выводу пришел Джон, и решил не приставать с расспросами — перебесится и снова станет его родным и любимым Шерлоком. Называется, перебесился. И молчит, как фонарный столб. — Шерлок! — Джон теряет терпение. — Может быть, хватит?! Говори, что у тебя за проблема. Со мной… Шерлок резко разворачивается и полыхает глазами. — Так проблема все-таки есть, — упавшим голосом констатирует он. — Если тебе так хочется. — Мне не хочется, Джон! Но… — Шерлок вскакивает и возбужденно бегает перед Джоном. Джон смотрит на него с нескрываемой завистью — греется человек. Его тоже тянет немного побегать — холод пробрался уже под рубашку и, стыдно сказать, даже в трусы. Но представив, как будут выглядеть эти ночные пробежки, пусть даже в отсутствии случайных зрителей, он остается мерзнуть на ледяной скамье. Набегавшись, Шерлок устало опускается рядом. — Я же всё вижу, Джон. Слава богу, сдвинулись с мертвой точки. Мысленно Джон потирает руки — сейчас Шерлок всё выяснит и домой побежит. А Джон — за ним. — Я понимаю, что радости от меня — никакой. И всё, что я делаю и говорю, вызывает в тебе раздражение. Что ничего не смыслю в человеческих отношениях. А в постели полный кретин… — Подожди. — На «полном кретине» Джон берет его за руку и придвигает поближе к себе. — Я тоже кое-что понимаю: тебе очень хочется услышать от меня возражения: нет, Шерлок, нет, ты самый лучший, самый невероятный. И я могу тебе это сказать. С радостью. — Джон ловит себя на том, что разговаривает с Шерлоком, как с больным. — Но сначала скажи — почему? Почему ты пришел к такому странному выводу? Шерлок придвигается ещё ближе. — В тот вечер… — В какой — тот? Уточни. У нас было столько «тех» вечеров. — Три дня назад, — послушно уточняет Шерлок и с обидой и горечью добавляет: — Шел дождь. Оказывается, во всем виноват дождь. Джон внимательно слушает. — Ты сидел на диване. Помнишь? — Ну, допустим, сидел. Скорее всего… Ты обижаешься на то, что я посягнул на твой любимый диван? Шерлок дергается — снова вскочить, снова забегать. Но Джон удерживает его, обхватив покрепче за плечи. — Угомонись. Что я сделал с твоим диваном, Шерлок? — тихо шепчет он в холодное ухо, с удовольствием чувствуя, с какой готовностью оно льнет к его рту. — Ничего. Ты сделал это со мною, Джон. Голос Шерлока неподдельно дрожит — он и в самом деле в отчаянии. — Ну… «Как я хочу домой. И что же такого я сделал? Помнится, я вообще ничего с ним не делал. К сожалению. Ну конечно, я же читал любопытнейшую статью про неоперабельный заворот кишок!» — Ну! — Я позвал тебя — «Джон». — И что? — Я окликал тебя несколько раз. — И? Шерлок, в конце концов! — Ты посмотрел на меня так, словно я таракан, заползший в твою тарелку. И он сейчас серьезен?! Весь сыр-бор из-за того, что Джон Ватсон как-то не так посмотрел на Шерлока Холмса?! Ну, это уж… — Это все? — Джон спрашивает спокойно, и спокоен он лишь потому, что внутри него начинается нешуточное кипение, которое непременно надо сдержать — пусть перекипает. Иначе Шерлоку точно сегодня достанется. — Я должен морозить свою несчастную задницу… и не только задницу… из-за какого-то таракана? Ты совсем охренел?! Шерлок слегка ошарашен, но клокочущий в голосе Джона гнев пробивает брешь в его внезапно образовавшемся косноязычии. — Ты прикрылся этим чертовым журналом! — взрывается он. — О, это так просто — всегда есть причина спрятать за научной заинтересованностью своё охлаждение. Ты с таким глубокомысленным видом занимался какой-то ерундой! Шуршал страницами, хмурил брови… Ещё и подчеркивал что-то, стараясь меня обмануть, будто на самом деле погружен во что-то, стоящее внимания. — А ты считаешь… — Джону очень трудно укрощать свое бурлящее кипение, и он делает несколько глубоких вдохов. —…Ты считаешь, что внимания достойна только твоя персона? Ты родился таким самовлюбленным эгоистом? — Я родился младенцем. — Шерлок улавливает кипение и сразу же начинает оправдываться. — Джон, возможно, я ничего не смыслю в чувствах, но, поверь, я не дурак. — Ты дурак. Дурак, у которого очень мало проблем, и он старательно их создает, — заверяет Джон ледяным тоном. — Что ж… Я ухожу, а ты можешь оставаться тут со своей… формулой. — Джон… — Я ухожу, — безапелляционно повторяет Джон. — Я секунды здесь не останусь. Он поднимается, и скрип измученных бесконечно долгим и трудным днем суставов отзывается в каждом уголке безлюдного парка. Так ему кажется. Шерлок вскакивает следом и цепко хватает за руку. Даже сквозь перчатки просачивается сковавший тонкие пальцы холод. И кипение враз утихает. Господи, ну почему он такой ненормальный?! Джон разворачивается и прирастает к его глазам томительно долгим взглядом. Оторваться от этих глаз — задача не из простых. Одна из самых невыполнимых. «Чертов гипнотизер…» Они целуются взахлеб, оглушенные вихрем совершенно разнузданной похоти. Рот Джона наполнен тем, что только что в нем кипело — огненной лавой с привкусом бесподобной, единственной в мире сладости. Он упивается этой сладостью, одурманенный, слабый, дрожащий. В паху беснуется дикое пламя, которое уже невозможно терпеть, и собрав остатки исчезающих сил, Джон отстраняется, мучительно больно разрывая контакт с неприлично обожаемым ртом. И с немалым удивлением обнаруживает руку Шерлока в своей расстегнутой ширинке, а себя — на грани оргазма. — Шерлок… — лепечет он, задыхаясь от страсти. — Ты с ума сошел… Здесь… Но Шерлоку наплевать на условности, и, вновь притиснув к себе разомлевшего Джона, он с новым пылом возобновляет ласку. На последней нотке своего гортанного вопля Джон почти теряет сознание, вцепившись зубами в воротник дорогого дизайнерского пальто. * — Надеюсь, у нас есть хотя бы один шанс найти кэб, — ворчливо произносит он, смущенно поглядывая на невозмутимо вышагивающего рядом Шерлока. Теплая липкая влага не доставляет ему дискомфорта. Напротив, собственное промокшее белье вызывает новую волну возбуждения, и откровенные картины предстоящих пыток, которые он сегодня непременно устроит несносному Шерлоку, вызывают жаркий прилив крови к промежности. «Я весь в сперме. Я только что кончил в парке на жутком холоде. Мать твою, не может этого быть!» Джон знает, что это навсегда останется в анналах его личной сексуальной истории, как одно из самых сладостных воспоминаний. — Да, — отзывается Шерлок и вдруг останавливается. — Джон. Ты только скажи. В тот вечер… Джон не верит своим ушам. Неужели не успокоился?! — Мать твою, Шерлок! Что загадочного было в том распроклятом вечере? — Я уже говорил. Твой взгляд. О чем ты думал, когда на меня посмотрел? Я впервые по-настоящему испугался. — Да что могло тебя так напугать?! — Ты… Ты меня даже не видел, Джон! Меня. «Нет, все-таки очень трудно быть гением. Сплошной бардак в голове». — Может быть, все-таки ты решишь, кем мне приходишься — тараканом или Невидимкой. «Хлопай, хлопай глазами! А я полюбуюсь». — Мне не до шуток. — А чем же ещё ты занимался всё это время? Ломал комедию покруче самого Бенни Хилла*! — А кто это? — Кто надо. — Джон готов его оглушить и волочь домой, как раненого бойца. — Бога ради, Шерлок, я до смерти хочу тебя трахнуть, а ты морочишь мне голову! В тот вечер я просто читал журнал. — И… всё? — И всё. — Ты уверен? — Более чем. И потом, как, скажи на милость, я мог бы тебя… тебя!.. увидеть, изучая поворот кишки вокруг брыжейной оси? — Кишки? Он так растерян, так изумлен обыденностью причины своих многодневных страданий, что Джон мгновенно перестает психовать. Руки так и тянутся приласкать и согреть. — Шерлок… — Джон ласково касается холодной, покрытой легкой щетиной кожи, едва не задохнувшись от нежности и умиления: надо же, небритый. — Однажды тебе придется смириться с тем, что мир примитивен. И очень прост. Непросто в нем только одно — ты. Осчастливить человека легко, и это Джон сейчас имеет возможность увидеть: лицо Шерлока зажигается неприкрытым восторгом. Все пазлы сложились самым наилучшим образом: мир таков, каков он есть, непритязателен и скучен, и в нем существует нечто непревзойденное, ни на что не похожее, эксклюзив — он, собственной персоной. Джон улыбается. И осадить бы его, вернув с небес на землю, чтобы не дать разгореться пожару и без того немалого самомнения, но снисходительность Джона не имеет границ. Особенно сейчас, когда всё так хорошо, когда он сам в глубине души очень доволен, став свидетелем явления исключительно редкого, практически уникального: сомневающийся, ранимый и зависимый Шерлок Холмс. В целом, несмотря на всю свою вопиющую абсурдность, день удался. А потом Шерлок раздраженно фыркает и тянет его за рукав. — Что ты стоишь и улыбаешься, как… Хм… Долго нам ещё здесь прохлаждаться? И сколько можно болтать? Сегодня ты побил все рекорды болтливости! Может быть, хватит? Я замерз. Я хочу есть. Я хочу домой. Пойдем? Ах, чтоб тебя! От непереносимого желания снова поцеловать его ломит и жжет губы. — Пойдем, Шерлок. Пойдем. * английский комик