Перечитывая Шекспира

Как я могу усталость превозмочь, Когда лишен я благости покоя? Тревоги дня не облегчает ночь, А ночь, как день, томит меня тоскою. И день, и ночь — враги между собой — Как будто подают друг другу руки. Тружусь я днем, отвергнутый судьбой, А по ночам не сплю, грустя в разлуке. Чтобы к себе расположить рассвет, Я сравнивал с тобою день погожий И смуглой ночи посылал привет, Сказав, что звезды на тебя похожи. Но все трудней мой следующий день, И все темней грядущей ночи тень. Посвящаю этот немного странный сонет любимейшей Трости, прекрасной и неповторимой. Скоро двенадцать, и Шерлок понимает, насколько бессмысленно его ожидание. Но он продолжает пристально вглядываться в темноту, жадно ухватившись за крошечный кусочек надежды, которую Джон, сам того не ведая, ему подарил. Звонок уже был. Джон своим правилам не изменяет: непременно звонит, ставя в известность. И уже были слова: «Не забудь поужинать. Не броди до полуночи по квартире. Скорее всего, я не приду». Именно «скорее всего» и пригвоздило Шерлока к этому месту. Фантастический шанс, что из плотного сумрака вот-вот вынырнет знакомая крепкая фигура, торопливо и как всегда деловито направляющаяся в строну дома. И к нему, Шерлоку, застывшему возле окна… И так каждый раз, когда Джон уходит. Каждый проклятый раз. Шерлок понимает, что это превращается в манию, но изменить ничего не может. Он стоит у окна и надеется. Надеется и ждет. Завтра Джон вернется веселый, довольный и сытый. Он будет слегка помят и приятно утомлен ночью, проведенной в чьей-то постели; будет зевать и тереть покрасневшие глаза — рабочий день не отменяется даже после самых безудержных сексуальных утех. Он окинет внимательным взглядом гостиную — всё ли в порядке; чуть виновато и очень тепло посмотрит на невозмутимо спокойного Шерлока, вздохнет, улыбнется и отправится в кухню, откуда вскоре раздадутся постукивания и позвякивания, шум льющейся из крана воды, урчание кофеварки; через четверть часа в гостиную потянутся нити смешанных аппетитных запахов — квартира оживет и задышит. А сердце Шерлока получит очередную рану. Он влюблен в Джона горестно и безнадежно. Это настолько не вписывается в его представление о себе, что Шерлок не сразу может определить природу изнуряющего томления. Это беспокоит его и злит. Но привычка докапываться до сути помогает достаточно быстро решить задачу, и Шерлок ужасается своему открытию. Сначала оно нещадно путает все его планы, все его мысли и чувства, беспардонно вторгается в давно устоявшуюся жизнь, а потом начинает методично эту жизнь разрушать. Шерлок настолько растерян и подавлен, что впадает в жесточайшую апатию, доводя тем самым беспокойство Джона до критической точки — не понимая, что происходит, тот воображает бог знает что, вплоть до неизлечимого заболевания, которое Шерлок скрывает. Джон до назойливости настойчив в расспросах, его встревоженный взгляд проникает в душу, и Шерлоку всё труднее сдержаться. Испугавшись, что Джон догадается об истинной причине его тоски (хотя, боже мой, Джону и в голову не придет, что Шерлоком может завладеть такого рода недуг), он берет себя в руки и путем немыслимых усилий кое-как возвращается в привычное состояние духа. Во всяком случае, внешне. И кто бы знал, чего ему это стоит. Он прислушивается к себе день и ночь, и ничего утешительного не находит. Любовь разрастается так стремительно, так буйно, что Шерлоку кажется — не далек тот миг, когда она, знойно и ненасытно вокруг него обвившись, выдавит из его трепещущего тела прежде такую рациональную и полную холодной гармонии жизнь. Вернее, то, что от нее осталось. Ее обломки. Самое страшное, что Шерлок не только любит — он хочет. Хочет сильно и безрассудно. Желание томит его день и ночь. Доводит до помешательства. До неприличного помешательства… Он бы многое отдал, чтобы этого с ним не случилось. Потому что невыносимо стыдно. Когда он мастурбирует в первый раз — быстро, жестко, зажав зубами угол подушки, широко раскинув бедра и дрожа от запретного наслаждения, ему хочется плакать — слишком велико унижение. И не потому, что этого не было раньше. Было, конечно. Ничего сверхъестественного и уж тем более унизительного Шерлок в этом не видит. Нормальное разрешение нормальных физиологических проблем. И не проблем даже — просто реакция здорового организма на переизбыток тестостерона. В такие минуты он без труда делил себя на двух Шерлоков: Шерлок-тело и Шерлок-разум. Первый получал разрядку, более того, испытывал удовольствие, а потом, легкий и освобожденный, спокойно продолжал существовать в привычном режиме. Второй во всем этом не участвовал, оставаясь по-прежнему идеально бесстрастным и отстраненным. Когда наполненный теплой спермой кулак наконец разжимался, Шерлок брезгливо вытирал испачканные пальцы о простынь, быстро поднимался с кровати, менял постельное белье, приводил себя в порядок и засыпал спокойно и безмятежно. В том случае, конечно, если желание заставало его в кровати. Но чаще всего он, безошибочно определяя все признаки приближающегося возбуждения, предпочитал проделывать всё это в душе — ему нравилось удовлетворять себя стоя. В этом был определенный подтекст: никакого намека на интим и уж тем более на сентиментальность. Вынужденная необходимость и только. Теперь всё по-другому. Он мастурбирует, думая о Джоне. Мечтая о Джоне. Болея Джоном. И понимая при этом, что в таком качестве Джону он никогда не понадобится. Слезы невозможно сдержать. Шерлок сердито обхватывает руками подушку, вдавившись в нее лицом, глотая соль своего унижения, и, обессилев от горечи, постепенно засыпает — обнаженный, липкий от семени и переполненный жгучим отчаянием. Утром он ненавидит собственную слабость и клянется, что не притронется к себе даже пальцем. Неделю он держится. Но близость Джона, его забота, нечаянные прикосновения, добрая улыбка и негромкий, кажущийся потрясающе чувственным голос делают клятву невыполнимой. Возбуждение накатывает всё чаще, сладко сжимая низ живота и горячо разливаясь в промежности. Когда Джон, смущенно потирая переносицу, предупреждает, что, похоже, задержится до утра, Шерлок уже знает, что сегодня его ждет очередная порция унижения, и на этот раз она будет ещё горше. Представлять, как Джон в чьих-то объятиях плавится от удовольствия, и при этом давиться стонами, приближаясь к одинокому и постыдному оргазму… Как же он жалок и слаб! Но то, что Шерлок делает этой ночью, ещё хуже, чем он может вообразить. На этот раз он себя ласкает. Его возбуждение так велико, что становится настоящим страданием. Он не может освободиться. Он готов закричать от ужаса — что происходит?! Он устал. Он покрыт жарким потом. Его трясет от желания прекратить эту пытку, но окаменевшее тело безжалостно удерживает внутри себя пожирающее его пламя. И это уже запредельно. Невольно втягивая ноздрями запах собственного исступления, Шерлок прижимает ладони к перекошенному болью лицу и стонет, в любую минуту готовый разрыдаться от чувства стыда и потери. Сердце колотится часто-часто — в нем столько невысказанного. Оно ранено. Оно отравлено безответной любовью и отрава эта течет по телу, превращая его в ничтожную плоть, требующую только одного: чтобы ею овладели, подмяли под себя, сделали рабски покорной. Тонкие пальцы разжимаются и неуверенно пробегаются по щекам, подбородку, спускаются к шее, гладят робко и бережно. Успокаивают, жалеют… Но тело мгновенно откликается волнами дрожи: в груди, в паху, в животе. Соски разрывает истома — сладчайшая, невыносимая. Шерлок осторожно касается своих нецелованных губ — они такие мягкие и нежные… Пальцы проникают в горячий рот, и он мгновенно наполняется голодной слюной, и этот голод неутолим, потому что влага его рта никогда не смешается с влагой, наполняющей рот Джона Ватсона, никогда не станет частью единого целого. Он посасывает пальцы, удивляясь теплой нежности своего языка. Как, оказывается, много в нем нежного. Впервые Шерлок осознает, насколько красив: кожа, волосы, утонченное лицо, стройное тело. Но от этого ему ещё тяжелее. Да, красив. Красив вызывающе и… бездарно. Кому это нужно? Кто прильнет к нему, задыхаясь от любви и страсти? Пальцы выскальзывают изо рта и накрывают выступы упругих сосков. От этого влажного прикосновения Шерлока мощно подбрасывает, и он вскрикивает, пугаясь своей несдержанности. Но остановиться уже не может, продолжая лихорадочно блуждать ладонями по вздымающейся груди, и каждое соприкосновение с маленькими твердыми бугорками заканчивается сдавленным возгласом, полным восторга. Он мечется под собственными руками, конвульсивно сжимая бедра, чувствуя, как скапливаются и вытекают из уретры прозрачные капли — сок его возбужденной простаты, к которой мучительно хочется прикоснуться, хоть раз, один-единственный раз узнать, как горячо и тесно внутри нетронутого, никому не нужного тела. Шерлок никогда не подозревал, насколько ему это необходимо. Ласки становятся всё откровеннее: он жадно и грубо оглаживает живот и бедра; больно сжимает ягодицы; горячо, со стоном выдыхая, подушечками пальцев массирует вход, шалея от почти непереносимого желания протолкнуться — очень, очень глубоко; захватывает в ладонь мошонку, вздрагивая от острого наслаждения… Кончает он коротко и на это раз очень скудно, чувствуя лишь отголоски удовольствия, и лежит потом, подтянув к животу колени, леденея в своем беспросветном одиночестве. Ни мыслей, ни чувств. Ничего. А завтра вернется Джон… Проснувшись посреди ночи от холода, закутавшись в одеяло, но продолжая дрожать, Шерлок без всяких клятв и зароков понимает, что больше не повторит ничего подобного. Никогда. Только бы стерлась из памяти эта ночь: ласки на грани обморока и мокрые пальцы, готовые даже на самое запретное… * Постоянной женщины у Джона нет, это Шерлок понял давно. Необязательно обладать повышенным интеллектом, чтобы прийти к подобному выводу. К чему бы Джону оставаться рядом, появись у него женщина, с которой не хочется расставаться. Он заводит свои бесконечные романы исключительно ради секса, которым, по мнению Шерлока, одержим. И, судя по всему, очень хорош в постели — его телефон то и дело взрывался призывной трелью. Джон мягко извиняется перед Шерлоком, не скрывая довольного блеска в глазах, и начинает свой отшлифованный опытом флирт, заканчивающийся всегда одинаково: «Я сейчас кое-что улажу и перезвоню». «Кое-что» — это он, Шерлок. Шерлок пытается сохранить привычный для Джона сарказм, чтобы не выдать своей внезапно возникшей заинтересованности в его сердечных делах. — Тебе не наскучило? — Что? — непонимающе смотрит Джон. — Твоя бесконечная гонка за… сексом. — Почему ты считаешь, что секс может быть скучным? Это удовольствие, а удовольствие никогда и никому не наскучит. Что за странный вопрос, Шерлок? И что значит — гонка? Шерлок пожимает плечами и презрительно фыркает. Джон приближается и кладет руку на его вмиг каменеющее плечо. Он, конечно же, всё понимает. — Не злись. Уже завтра я буду дома. Зато ты можешь спокойно заняться своими адскими опытами, и никто не погонит тебя с кухни… Шерлок… ну? — Мне всё равно. — Вот и славно. И Джон поднимается к себе — одеваться. Он уходит, не забыв напомнить Шерлоку о приготовленном ужине и попросив не увлекаться научными изысканиями до состояния полной невменяемости. — Ты вернешься? Впервые Шерлок спрашивает его об этом. Он больше не может молчаливо сносить свою отверженность. Ему так хочется, чтобы Джон услышал его. Но Джон не слышит. Он удивлен и не более. — Я тебе нужен сегодня? Мне помнится, ничего сверхважного у тебя сейчас нет. — Я просто спросил. Считай это данью вежливости. Шерлоку трудно дается его спокойствие. — Что? Боже, Шерлок, ты заболел? — Джон недоуменно вглядывается в его лицо. — Не пугай, пожалуйста, иначе я… «НИКУДА НЕ ПОЙДУ»?! — Так ты вернешься или нет? — Шерлока начинает мелко трясти, и он спешит опуститься в кресло, где картинно замирает, глядя прямо перед собой: равнодушный, холодный и едва живой. — Зачем? Не понимаю. Мы посидим в кафе, прогуляемся, а потом… У меня свидание, Шерлок. Свидание особого рода… Понимаешь? — Естественно. — Вот и прекрасно. Не скучай. В этот вечер у Шерлока нет надежды. Но он все равно подойдет к окну. * Глаза Джона излучают тепло. Иногда Шерлоку кажется, что ради него Джон готов умереть. Не задумываясь. Он заботится. Ему нравится находиться рядом. Нравится смотреть и улыбаться. Нравится готовить для Шерлока завтраки и кормить его даже тогда, когда Шерлоку не до еды. Сидеть напротив него и молчать. Или о чем-нибудь разговаривать. Нравится спорить и соглашаться. Ссориться и мириться. Джону нравится жить с Шерлоком в этой квартире, несмотря на то, что тот не самый приятный сосед. Если бы Шерлок хоть что-нибудь понимал в любви, он мог бы прийти к заключению, что Джон его любит. Трепетно, преданно и даже нежно. И вполне возможно, что так оно и есть. Но любит как друга. А страсть несет в чужую постель. Выдержка Шерлока дает сбой за сбоем, и он близок к панике. Ему так хочется подойти к Джону и прижаться всем телом, почувствовать крепость его мышц, аромат его кожи, мягкость или жесткость его волос (наверное, они все-таки мягкие), почувствовать его всего: жаркого, сильного, желанного. Он срывается раз за разом: на Майкрофта, на Лестрейда, даже на миссис Хадсон. Его перекипевшее томление превращается в мерзкую смесь из раздражения, желчи и нетерпимости. С Джоном он выдержан и внешне невозмутим, но когда тот, будучи в очередной раз свидетелем его хамского поведения, укоризненно смотрит и качает головой, и уж тем более, когда произносит свое многозначительное «Шерлок!», Шерлок готов припечатать его к стене и заорать прямо в открытое, честное лицо: «Ты извел меня, сволочь, извел, а теперь мораль читать собираешься?!» И, наверное, потом уронить голову на его плечо и закрыть глаза. Передохнуть немного, самую малость, потому что Шерлок смертельно устал. Но он просто уходит, не дослушав начатую Джоном отповедь, оставив его в легком недоумении: Шерлок, конечно, не ангел, но что, черт возьми, с ним такое?! * Сегодня от Джона пахнет мужчиной — впитавшийся в кожу чужой парфюм с едва уловимой, но кажущейся Шерлоку тошнотворно острой примесью пота (от Джона никогда потом не пахнет)… И это ломает Шерлока, превращая в жалкое, ищущее спасения существо, готовое вымаливать хоть каплю нежности, готовое получить крохи с чужого стола. Принимая из рук Джона кружку с только что сваренным кофе, он задает вопрос, всеми силами стараясь придать своему голосу морозное безразличие: — Ты когда-нибудь занимался сексом с мужчиной? Джон не удивлен его проницательностью: от Шерлока трудно утаить что-либо. По каким признаком тот определил, что три часа назад Джон с упоением трахался с новым лаборантом, оказавшимся очень настойчивым и очень горячим геем и по непонятной причине с первой же встречи запавшем именно на него, гадать не имеет смысла. У Шерлока свои методы. Его Шерлок уникален. И бесподобен. Шерлоку невдомек, что про себя Джон давно называет его именно так — «мой Шерлок»… Джон Ватсон никогда не был ханжой. Ничего предосудительного в том, чтобы развлечься с мужчиной, он не видит, тем более что собственная бисексуальность уже позволяла ему делать подобное, и не раз. Конечно, это было довольно давно, ещё во времена безалаберного студенчества, но брал он стонущего от удовольствия мальчишку-лаборанта весьма умело, и кончил так сладко, как не кончал ни с одной из своих многочисленных женщин. Стягивая с блаженно ноющего члена презерватив, Джон дрожал, как подросток, впервые коснувшийся женской груди. Итак, с проницательностью Шерлока всё ясно уже давно, но вот вопросом Джон удивлен. — С каких это пор тебя интересует секс? — Тебе обязательно отвечать вопросом на вопрос? — Да нет. Просто странно: ты не в первый раз поднимаешь эту тему. С чего бы? — Джон… — Ну, хорошо. Да, я занимался сексом с мужчиной. Не далее как… Но ты же и сам обо всем догадался, гений, всё вычислил и проанализировал. К чему этот разговор? Или тебя это коробит? Тебе противно, что я… — Вовсе нет. Любопытство и только. Это твое личное дело, с кем и сколько заниматься сексом. — Я уловил сарказм, Шерлок. Что предосудительного в том, что мне нравится секс? Если ты предпочитаешь монашеский образ жизни, это вовсе не означает, что все остальные грешат день и ночь. Секс — это нормально. Это естественно. И очень приятно. Твое любопытство удовлетворено? Щеки Шерлока охвачены пламенем, и он понимает, что скрыть это от Джона почти невозможно — слишком близко они сидят. И Джон замечает алые пятна, но тактично молчит — мало ли почему человека может бросить в такую яркую краску. Хотя… — Наверное, я был резок. Прости. — Всё нормально. Они продолжают пить кофе, но разговор не возобновляют. Джону неловко от всего: от странных вопросов, от молчания, от явно выраженного смятения на пылающем лице Шерлока. Сердце пронзает жалость, неожиданная и почти нестерпимая. Хочется подойти к нему и прижать к груди его чересчур умную голову. — Шерлок… Ну что ты в самом деле? В голосе столько тепла, столько заботливой нежности, что у Шерлока перехватывает дыхание. Он делает глоток слегка остывшего кофе и ищет подобающие случаю фразы: в меру колкие, но не злые, чтобы достойно выйти из положения и не дать Джону повода думать, что любопытство его соседа имеет двойное дно. Вместо этого он произносит: — Я люблю тебя. *** Следующие несколько дней квартира на Бейкер-стрит прогружена в настороженное оцепенение. Особенных перемен в привычном укладе их жизни не наблюдается: утром Джон просыпается как всегда рано; как всегда готовит завтрак и варит кофе. Появляется Шерлок и спокойно принимает из рук Джона кружку. Как всегда медленно пьет, смакуя каждый глоток. Джон что-то ест и листает газету, не поднимая на Шерлока глаз. Потом Джон уходит в клинику, бросив негромкое «пока», и Шерлок остается один. Так бывало и раньше, ничего нового, вплоть до необременительного для обоих молчания. Но теперь молчание обременяет. Теперь оно красноречиво и давит на психику. Во всяком случае, на психику Джона. То, что происходит с Шерлоком, не передать словами. Он так жестоко зажат, что порою едва дышит. Но внешне это не проявляется, если не брать во внимание его преувеличенную отчужденность. Каждый из них понимает, что эта видимая нормальность — только игра, которая так или иначе предполагает финал. Наконец их стеклянно застывший мир дает трещину. Они закончили поздний молчаливый ужин. Шерлок вернулся не так давно, своим незапланированным отсутствием доведя Джона до нервной дрожи. Сейчас он расположился в гостиной, расслабленно откинувшись на спинку кресла (вжался, врос в его уютную мягкость, чтобы получить хотя бы такую эфемерную опору в своей распадающейся на атомы жизни). Джон стоит возле кухонного окна, переминаясь с ноги на ногу и набираясь решимости выяснить наконец то, что сделало его существование рядом с Шерлоком невыносимым. Круто развернувшись, он направляется в гостиную. — Шерлок… — Ладони ложатся на спинку кресла, давно принадлежащего лично ему, и пальцы начинают легкое ритмичное постукивание по шерстяной мягкости наброшенного на него пледа — знакомые тактильные ощущения успокаивают Джона и придают ему силы. — Эмм… Я не уверен, что правильно тебя понял… Шерлоку не надо объяснять, о чем идет речь. И хотя сердце его беснуется, мощно гоня кровь к щекам и шее, выдержки хватает на то, чтобы взглянуть Джону в не менее пунцовое лицо и ответить: — Правильно. Руки Джона резко взмывают и ерошат волосы, мгновенно превращая их в беспорядочные вихры. — И ты… не шутил? — Разве такими вещами шутят? — Шерлок виртуозно изображает спокойное удивление. — Но… Это так странно… В смысле, странно для тебя… — Джон явно теряет решимость. — Ты… — Джон, это не должно тебя беспокоить. — Но это меня беспокоит! — взрывается Джон, вновь вцепившись в спасительный плед. — Черт возьми, это очень меня беспокоит! — Напрасно. — Шерлок закидывает ногу на ногу (расслабленная поза не очень-то ему удается). — Я не собираюсь этим тебя напрягать. Забудь. — Забудь?! — Джон делает шаг назад и отрывает руки от кресла. — Да я почти не сплю! Я не нахожу себе места! Я ни о чем другом не могу думать, Шерлок! Какого черта?! — Я обидел тебя своим… признанием? — В покрасневших глазах плещется неприкрытый страх, и Джон его видит. Наконец-то он видит всё. Как Шерлок напуган, как смертельно он побледнел, и контраст с только что пылающими скулами поражает Джона. Титаническими усилиями удерживаемое самообладание разбивается вдребезги, и перед Джоном предстает настоящий Шерлок: измученный, истомленный своими чувствами, уставший и отчаявшийся. И Джон вдруг совершенно ясно осознает, как сильно он его любит. Всю свою жизнь. Да, сейчас ему кажется, что он любит Шерлока всю свою жизнь. Его. Только его. Это открытие сродни откровению и оно лишает сил, лишает разума. — Я… ничего не понимаю, — бормочет он потерянно и жалко. — Господи, я ничего не могу понять. — Джон. Шерлок вытягивается в кресле, вдавив в подлокотники налитые тяжестью руки. Синяки под глазами… Искусанные губы… И эта болезненная, вызывающая приступ оглушительной жалости худоба… Да он едва держится! Джон абсолютно уверен, что поднимись сейчас Шерлок с кресла, падения ему не миновать — таким он выглядит… бестелесным, почти прозрачным. Боже всемогущий, помоги мне. Куда я смотрел все это время, чертов ублюдок?! — Если тебя это так тяготит, я уйду. Поживу у Майкрофта, а там… Джона лихорадит немилосердно — зуб на зуб не попадает. Он бледнеет не хуже Шерлока, и только уши горят… «…как два идиотских факела. Проклятье! Как, наверное, до чертиков смешно и глупо я сейчас выгляжу! Именно сейчас, когда все наконец-то ясно и я того и гляди сойду с ума от любви к нему». Он не слышит, он совершенно не понимает, что говорит ему Шерлок, только смотрит на него растерянно и дрожит еще больше. Если он, слепой тупица, струсит и не скажет этого прямо сейчас, то застрелится к чертовой матери, сожрет пулю и не подавится! — Тогда… — начинает он в ответ на собственное потрясающее открытие, в ответ на пульсацию мыслей в своей голове. — Я… Ты… Ты и я… Боже, я не знаю, как это сказать! — Челюсти сводит и деревенеет язык. Он знает, что собирается Шерлоку предложить, и до смерти боится отказа. — Тогда, раз уж я такой распущенный тип, может быть, я… поцелую тебя сейчас? Если, конечно, тебе это… интересно. Боже, Шерлок, что я несу?! Если ты хочешь… — Хочу. *** Впервые в жизни Джон ненасытен. Его испепеляет дикий страх, что вот сейчас он умрет (ведь сердце может просто не выдержать гигантского объема обрушившейся на него любви), так и не успев попробовать все: он еще не узнал вкуса его пота, потрясающий вкус его пота, непременно выступившего сейчас в его промежности (Шерлок весь горит, обнимает неистово, и подмышки одуряющее влажны, и, боже мой, как не сойти с ума, потому что там наверняка тоже все влажно…) — головокружительно вожделенной тайны, до которой он обязательно доберется сегодня, если через минуту не подохнет от страсти; не вылизал каждую фалангу его тонких пальцев, к которым столько раз нечаянно прикасался и даже не знал, что это то, ради чего вообще стоило родиться; не брал в рот его… Джон стонет, пронзенный слишком отчаянной мыслью. Он никак не может отпустить эти губы и этот ищущий, мягкий язык. У него не хватает сил. Он по-настоящему боится умереть, если даже на миг перестанет пить его дыхание. Своего ему точно не хватит. Но он кое-как разрывает поцелуй, едва не плача от сожаления. Ему надо успеть. Мало ли… Чем черт не шутит. Шея, ключицы, плечи, соски… Шерлок вскрикивает и изгибается, метнувшись головой из стороны в сторону. Соски? Неужели? Вот он и попался. Джон знает теперь, как усмирять своего строптивого Шерлока. Бесишься? Злишься? Носишься по гостиной, как ураган? А я подойду поближе, обниму и проведу ладонью по обтянутой тканью груди. Поглажу их. Сожму пальцами. И ты сразу обмякнешь в моих руках, прижмешься ко мне, закроешь глаза… Господи, как я тебя люблю. Ему хочется этого прямо сейчас — попробовать, каково это, усмирять Шерлока. Джон улыбается и обхватывает губами сосок. И больше ему не до улыбок, потому что это черт знает что такое — соски Шерлока, каменеющие под языком. Джон уже не уверен, что сможет добраться куда-то еще. Он жадно сосет маленькие комочки, шалея от наслаждения, впитывая раздающиеся стоны и всхлипы, ласкает себя — быстро, жестко, сильно — и кончает, вжавшись в Шерлока пахом. Выливается весь. Дергается и толкается бедрами — еще, еще, еще… — Боже… — Он с трудом переводит дыхание. Неужели все еще жив? В груди Шерлока трепет и жар. Сердце колотится под щекой, и это такое счастье, что, кажется, ничего больше не надо. — Джон. Джон приподнимает голову и улыбается слегка виновато. — Я тебя немного испачкал. Но на лице Шерлока смятение. Что такое?! — Джон… Говори же, говори, если не хочешь моей немедленной смерти! — Потрогай меня… там. Господи, да! Я так потрогаю тебя, Шерлок… Ты наполнишь мою ладонь раскаленной лавой, клянусь. — …внутри. Джон закрывает глаза и до хруста сжимает зубы, чтобы не сказать что-нибудь слишком слащавое. Например, «любовь моя», «мой дорогой», «мой… мой… мой»… Он с трудом шевелит сведенными судорогой губами и шепчет: — Да… …Внутри него атласный рай. Густо смоченный палец проникает осторожно и бережно, и из горла Шерлока вырывается странный глухой клекот. Он бьется, словно птица в силках, и Джон поглаживает его, успокаивает, прижимая к себе еще крепче. Заветная точка твердеет под его пальцем. Джон нежно трет ее, ласкает круговыми движениями, слегка надавливает и вновь отпускает, и этот медленный танец сводит Шерлока с ума. Он обхватывает ладонью свой член, и от вида этой неосознанной мастурбации Джон теряет остатки самообладания. Он даже не замечает, как добавляет второй палец, как глубоко трахает Шерлока, вскрикивая и дрожа, несясь в потоке мучительно сладкой пытки. Он хочет его невозможно. Он хрипит и рычит, прижимая к набухшей простате пальцы, в полном беспамятстве, теряя представление о мире и себе самом, и только по ритмичной пульсации понимает, что Шерлок кончил… …Как невероятно прекрасно обнимать его, расслабленного и притихшего, мокрого, взъерошенного, родного. — Спасибо. В данной ситуации это звучит немного странно, и Джон не находит ничего лучшего, чем ответить: — Пожалуйста. Они замолкают надолго, и, кажется, в этом нет ничего удивительного — слова сейчас неуместны. Но неожиданно в душу вгрызается тревога — почему он так долго молчит? И вдруг ужас пронзает Джона с головы до ног: он жалеет… Сейчас, когда схлынуло возбуждение, когда все позади, Шерлок об этом жалеет! Ну конечно… Его жизнь, его увлеченность. Зачем ему подобные потрясения? Да, было хорошо, они целовались как безумные, но… Да и любовь свою он наверняка выдумал. Какая любовь?! Это у Шерлока-то? Выдумал. И поверил. Кроме того, если Шерлок на самом деле девственник (от этой мысли сладко тянет в паху и обмирает сердце), естественно, ему захотелось попробовать. И он попробовал Джона. Джона, которому все равно с кем, лишь бы потрахаться. А теперь лежит рядом и жалеет, потому что не хочет продолжения. И не знает, как отделаться от обхвативших его идиотских рук… — Джон. Тело вспыхивает, покрываясь потом, кажущимся Джону кровавым. Сейчас все закончится, и останется пустота, в которой уже нечего будет делать и незачем жить. — Джон… Ты по-прежнему остаешься свободным. — Тихий голос ранит так сильно, что Джон поневоле сжимается — только бы выдержать этот удар. Вот сейчас, именно сейчас выдержать, а потом… — И… — Это не голос, это убийца, и он уже готов закончить начатое. — …Если ты с кем-нибудь… если тебе захочется снова… Ты понимаешь, о чем я? Сделай так, чтобы я не узнал. Прошу тебя. Когда с плеч падает весь придавивший их мир, очень трудно сдержать вздох облегчения. Но Джон сдерживает его, давится им, почему-то боясь выдать свою сумасшедшую радость — господи боже, благодарю… Он как никогда близок к тому, чтобы прижаться к Шерлоку и заплакать как ребенок, и плакать долго-долго, избавляясь от страшного чувства вины. — Я постараюсь. Джон практически слышит тонкий режущий звук, с каким полоснули по сердцу Шерлока два эти слова, как жалобно оно застонало, как сжалось в комок, наполненный кровью и мукой. Ему больно! Боже мой, ему больно! Неужели он не понимает, глупый, бессмысленный человек, до какой степени все это невозможно?! — Спасибо, Джон. Ты очень меня обяжешь. Джон обнимает его, вдавливая в себя, в свою плоть, и стонет, захлебываясь неправдоподобной, нереальной нежностью, от которой обрывается сердце. Он не может найти правильных слов, чтобы показать всю абсурдность, всю дикость его опасений. Ну почему именно сейчас, когда самый дорогой на земле человек, смысл всей его жизни, его безумная, отчаянная любовь, его бог, его солнце, биение его пульса так нуждается в правильных, настоящих словах, слова эти неподъемными глыбами застыли в его чертовом горле, раздирая его на части?! Как рассказать ему, что он — единственный? И Джон шепчет, шепчет без остановки: — Шерлок… Шерлок… Шерлок… Умоляю тебя, замолчи…