Перечитывая Шекспира

Лгут зеркала — какой же я старик? Я молодость твою делю с тобою. Но если дни избороздят твой лик, Я буду знать, что побежден судьбою. Как в зеркало, глядясь в твои черты, Я самому себе кажусь моложе. Мне молодое сердце даришь ты, И я тебе свое вручаю тоже. Старайся же себя оберегать. Не для себя: хранишь ты сердце друга. А я готов, как любящая мать, Беречь твоё от горя и недуга. Одна судьба у наших двух сердец: Замрет твоё — и моему конец… Посвящается Джону и Шерлоку. «Скорее бы рассвет…» К старым людям рассвет приходит медленно, капля за каплей, особенно когда ждешь его с таким нетерпением, как сегодня. Всё изменилось. Когда-то у Джона Ватсона были другие мечты. Он мечтал выспаться, хотя бы раз в жизни. Но у него был Шерлок… Какой уж тут сон. Наверное, было что-то ещё, отнимающее минуты у драгоценного сна. Работа, например. Да, работа. Друзья… Да, друзья. Конечно. Иной раз они засиживались с Лестрейдом допоздна в каком-нибудь третьесортном пабе, пили виски и отдыхали. Грег отдыхал от собачьей службы, Джон — от Шерлока. Грег изливал душу: всё надоело, куда бы сбежать из этого ада. Джон слушал, кивал и мысленно соглашался: да, это точно ад. И ждал, когда раздастся звонок. И он раздавался. Очень настойчиво. «Ты скоро? — возмущался телефон бархатно и сердито. — Уже ночь!» «Не скоро. И не ори. Спать ложись». Но виски начинал казаться ужасно горьким, Грег — жутко занудным, паб — прокуренным и душным. И ноги сами несли домой, к нему. Единственному… Недосып был главной проблемой. Джона утягивало в воронку не покидающей тело усталости. Оттуда, наверное, и эти уродливые мешки под глазами. — Шерлок, дай мне, наконец, отоспаться. Подари мне гребаные восемь часов полноценного сна. — Зачем? — Твою мать, «зачем»! Затем, что я похож на шарпея! — Чем? — «Зачем», «чем»… Уж точно не бойцовыми качествами. Морщинами, разумеется! Шерлок принимался хохотать, обнимать, целовать, говорить, что Джон самый красивый, и стаскивал его с кровати. Он заполнял собой его жизнь так огромно, что теперь, приближаясь к финалу, Джон мог бы ответить… если бы, конечно, его об этом спросили, если бы кому-нибудь пришла в голову мысль взять у него интервью… мог бы ответить на вопрос о собственной жизни только одно: Шерлок. Так-то вот. Сейчас, лежа в теплой постели и прислушиваясь к тишине спящего дома, Джон торопит рассвет. Вопрос недосыпа давно перестал быть актуальным. Спи, ради бога, Джон. Спи сколько душе угодно. А вот не спится. Да и ночи стали куда длиннее. Могли ли они подумать, что когда-нибудь будут жить… доживать… в огромном поместье Холмсов, что умрет Майкрофт Холмс, до последнего дня держащий спину гордо и прямо, и что Шерлок будет так горько плакать и так по нему тосковать. На кладбище он стоял рядом с Джоном, едва заметно касаясь его плеча — холодный и отстраненный, словно происходящее не имело к нему отношения и являлось лишь досадной обязанностью присутствовать там, где ему не место, где скучно, неуютно и ветрено. Он круто развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь конца церемонии — такой же прямой и гордый, как и тот, кого они больше никогда не увидят. И Джон понял: Шерлок ушел плакать. Седой, худой и безмерно красивый. Старик Холмс. Жуткая задница Холмс. Удивительно, что они задержатся на этом свете так надолго. С учетом их неспокойной «профессии»… Они живут и живут. Живут и живут. Иногда Джону кажется: всё дело в том, что каждый из них боится уйти первым — ну как оставить его в одиночестве? Иногда он в этом уверен. Но в чем бы ни была причина их долголетия, факт остается фактом: они всё ещё здесь. И всё ещё любят друг друга. Они давно уже вместе не спят, давно друг к другу не прикасаются. Это было бы довольно забавно: два кряхтящих, поскрипывающих стёртыми суставами деда, жмущихся друг к другу боками, утратившими свой прежний упругий жар. Два облезлых кота. Разные спальни в их возрасте — это естественно. Неестественны две полинявшие головы на одной подушке. На одной… Когда-то было именно так. Они могли заснуть в миле друг от друга (жарко, устали, поссорились), но просыпались всегда одинаково: волосок к волоску, нос к носу. Очень близко. И целовались. Ах, как они целовались! Теперь настало время уединения. Бог миловал их от вставных челюстей и недержания, но видавшее виды тело требует простора, да и ни к чему им слушать тяжелое дыхание друг друга. Вполне достаточно знать, что за стенкой, в соседней спальне, спит он, тот, кому в свое время была отдана жизнь. Отдана с радостью, как наивысшая привилегия быть хоть в чём-то полезным самому дорогому на Земле человеку. Но каждое утро они по-прежнему вместе. Некрепкий кофе, разбавленный изрядной порцией молока, омлет, тосты, апельсиновый джем. И хочется жить вечно: в этой кухне, за окнами которой качает ветвями буйно разросшаяся акация, в облаке этого омлетно-кофейного аромата, рядом с ним… Они любят друг друга ещё сильнее. И ссорятся по сто раз на дню. — Ты маразматик, Джон! Это должно лежать здесь? — Это должно лежать здесь, старый дурак. Конечно, по правилам Шерлока Холмса в холодильнике должна лежать чья-то башка, а не ананас… — Ты до сих пор не можешь простить мне ту голову? Подумать только, до чего ты злопамятный человек. — Ты назвал меня маразматиком. О какой памяти может идти речь? Шерлок фырчит, громко двигает стулом и снова идет к холодильнику. — Убери немедленно! — Да какого черта?! — Джон, ты коптишь это небо… — всё ещё прекрасные, яркие, полные жизни глаза страдальчески подняты к потолку, — …тысячу лет и не знаешь, что тропические фрукты не хранят в холодильнике. При низкой температуре они загнивают и начинают выделять вредоносные вещества. — Да? — Джон удивленно округляет глаза. — Надо же! Спасибо за столь познавательную информацию. Уверен, на том свете она очень мне пригодится. Наверное, со стороны это выглядит трогательно и смешно. Прелестно. Два убеленных сединами старца ругаются из-за ананаса. Но оба они вкладывают в свои ссоры всю душу, и для них это очень, очень серьёзно. Они дуются друг на друга, разбегаются по своим комнатам и не идут обедать. Потом Шерлок, разумеется, без стука, распахивает дверь кабинета, где Джон, нацепив очки, пытается в который раз прочесть какую-то статью в какой-то газете, и грозно рычит: — Я хочу есть! И не делай вид, что наконец-то научился читать. Джон вздыхает и, улыбаясь, откладывает в сторону не интересующую его статью. Ему до чертиков нравится, что в последние несколько лет Шерлок всегда капитулирует первым, даже если и звучит его призыв к примирению подобным образом. — И зачем только я тебя кормлю? — парирует Джон, нехотя (как бы нехотя…) поднимаясь с нагретого, удобного стула. — Всё равно ты громыхаешь своими старыми костями на весь дом. Они обедают в кухне, как всегда игнорируя роскошную столовую Холмсов, и смотрят друг на друга счастливыми глазами. Жить бы и жить. Конечно, семьдесят шесть Шерлока — это сущий пустяк. Он бодр, деятелен и по-прежнему очень красив. Джону кажется, что с годами его красота стала ещё совершеннее. Время обточило острые углы, придав этому удивительному человеку идеальную форму. Каждая его морщина совершенна — идеальная линия идеального творения. Каждой седой волосок — благородное серебро. Не то что он, Джон… С годами Шерлок растерял свой волнующий аромат, от которого так сладко кружилась голова без памяти влюбленного Джона, сбивалось дыхание и слабели колени. Теперь Шерлок пахнет свежим бельем и сухой, чистой кожей. Он больше не пользуется парфюмом — лишь самыми необходимыми средствами гигиены. Но даже сейчас время от времени Джон жадно втягивает ноздрями оставленный им шлейф, и ноздри его трепещут… В его-то возрасте? Смешно, ей-богу. Но, как видно, этому нет конца. О, Шерлок. Но Джону уже не семьдесят шесть, и он следит за порядком своего небольшого, всё ещё крепкого тела с маниакальной тщательностью: утренний и вечерний душ, даже если накопленная за день усталость выбивает из сил и уже не до водных процедур; пахучие, пряные (пристрастился на старости лет) шампуни и гели, кремы и лосьоны после бритья… Шерлок презрительно фыркает: — Всё молодишься. Того и гляди на свидание побежишь. Джон не обижается. Он не молодится, нет. Он просто очень боится, что Шерлоку станет неприятно находиться с ним рядом. И это, конечно же, глупость — Шерлок рядом всегда. Домом распоряжается экономка — болтушка и хохотушка миссис Брилл. Каждое утро, кроме субботы и воскресенья, ровно в десять она появляется у ворот усадьбы, оповещая окрестности громким гудком своего видавшего виды форда: я приехала, радуйтесь. Ей шестьдесят, но справляется она с их обширным хозяйством весьма умело. Клининговые компании, работы в саду, закупка продуктов, приготовление обедов и ужинов — всё это её владения. Сами они точно не справятся. Дом оживает и, как кажется Джону, чуть-чуть приосанивается. Миссис Брилл — находка для двух стариков. Она замечательная, и это нельзя не признать. Джон с удовольствием шутит и балагурит с ней, иногда помогает на кухне, расспрашивает о семье. Шерлок хмурится и отмалчивается в огромном старинном кресле, сливаясь с его велюровыми изгибами. — Мистер Холмс меня недолюбливает, — огорченно сетует миссис Брилл. — Ну что вы, — утешает её Джон и доверительно шепчет: — Он просто ревнует. Она изумленно вскидывает брови: — Ко мне? Но видно, что ей лестно это открытие: такой монументальный красавец и толстушка Лили… Какое может быть сравнение?! Но если так, то… Приятно, чёрт побери! Но Шерлок, конечно же, не ревнует. Он не может забыть миссис Хадсон, которая была и навсегда останется для него символом их безвозвратно ушедшего прошлого, искрящегося и полного неподдельной страсти. Но воспоминаниям Шерлок предаваться не любит и не делает этого никогда. Никогда не произносит имен тех, кто уже успел их покинуть. К чему? А миссис Брилл теперь вполне достаточно знать, что она предмет раздора между двумя мужчинами, и работа кипит в её руках с удвоенной силой. Они много гуляют, если позволяет погода, но выезжают из поместья нечасто. Их мир сузился до размеров этого великолепного дома, уже успевшего впитать их мысли и чувства, успевшего стать родным, и этого более чем достаточно. Да и что они там не видели, за пределами своего благоустроенного приюта? Кроме того, вдвоем им по-прежнему лучше, чем с кем бы то ни было. А врач у них, слава богу, есть. Здоровье Джона достаточно крепко: никаких серьезных заболеваний, тьфу-тьфу. А легкие недомогания — куда без них? Пошаливает давление, временами мучает тахикардия, слабеют зрение и слух, да и желудок иной раз надолго укладывает в постель. Но это неизбежные «радости» уходящей жизни. С ней они и уйдут. Болит ли что-нибудь у Шерлока, знает лишь Шерлок. Наверняка что-то его беспокоит, не из стали же он отлит. Но разве же он признается? Даже давление измерить не позволяет — звереет от одного только вида тонометра. Упрямый осёл. — Убери от меня эту штуковину! А лучше засунь её себе в задницу. — Очень смешно. Шерлок, хватит дурить. У тебя покраснели глаза. Наверняка зашкаливает давление. Ну… — Нет! Моё давление в норме. Я рано поднялся, и только. Не корчи из себя Парацельса, лучше собирайся — прогуляемся перед сном. Неожиданно Шерлоку понравилось спать. Если раньше сон был для него аналогом атавизма, то нынче он вошел во вкус: мог спать долго, во всяком случае, в понятии Джона, поднимающегося ни свет ни заря. Жизнь иронична, что и говорить: кто из них двоих мечтал выспаться хотя бы перед смертью? Но подобное удовольствие Шерлок позволяет себе нечасто: как правило, он делает выбор в пользу завтрака в компании Джона Ватсона. Своего дорогого Джона. Джон по-прежнему обожает Шерлока и втайне, стыдясь самого себя, скучает по их прежней, давно угасшей тяге, по их нежности и ярости, по опаляющему желанию. Он ни за что не признается в этом Шерлоку. Непозволительно. Стыдно. Даже грязно. Грезить о молодом горячем теле — занятие для цветущих и юных. Единственное, что он может себе позволить, это сны. Он редко видит себя молодым. Но Шерлок… Шерлок в его снах молод всегда. Молод, стремителен, бесподобен. Проснувшись, Джон долго лежит в постели, прислушиваясь к душной тоске, разливающейся по кровеносным сосудам, и считает глухие удары своего изношенного сердца. Обостряются немощи, углубляются морщины. Где-то там, в нестираемой памяти Вселенной, они всё ещё куда-то бегут — молодые, горячие, полные сил и желаний. Джон и Шерлок. Шерлок и Джон. Вечная пара. Рассчитывать на то, что Господь смилуется и пошлет им совместный уход, не приходится. Рука об руку — в рай. Или в ад. Какая разница? Только бы  вместе. Но у небес свои планы на каждого, и это тяжелее всего. Джон ворочается и вздыхает, поглядывая на дверь. К счастью, подобные сны очень редки, и у тоски мало шансов поглотить его целиком. Наконец-то окно немного светлеет. Можно смело подниматься и отправляться на кухню — это уже не будет выглядеть, как ночное бдение уставшего от бессонницы старика. Горячий чай ранним прохладным утром — ничего странного. И перед кем ему отчитываться, боже мой?! Шерлок наверняка ещё сладко спит. — Чего это ты суетишься в такую рань? Ну вот, помяни чёрта… — А ты почему не спишь? — Услышал твои шаги. Топаешь, как стадо слонов. Джон окидывает взглядом худую фигуру: стал сильнее сутулиться, надел теплый халат — мерзнет… — Чай скоро будет готов. Садись. Не маячь за спиной. Ты же знаешь, как меня это бесит. Всегда бесило. Джону очень хочется, чтобы Шерлок поддержал пикировку: так ему будет легче избавиться от тягостного осадка бессонницы. Привычно желчный и насмешливый Шерлок — отображение незыблемости этого мира. Но Шерлок тяжело опускается на стул и молчит. Джон подозрительно оглядывается, всматриваясь в знакомые черты, выискивая причины такого редкого явления, как быстро сдавший позиции Шерлок Холмс. — Ты здоров? — Да. Плохо спал. — Ты? — Джон удивляется. — С чего бы это? Шерлок пожимает плечами и смотрит… виновато. Это странно и немного тревожно, но Джон не подает виду, продолжая готовить чай. «Что с ним такое?» — Скажи, я всё испортил? — Что — всё? — Твою жизнь, например. От неожиданности Джон неловко опускает бокал на стол, расплескав горячий чай и с досадой глядя на неопрятную лужицу. Как некстати! В груди разливается такая невыносимая нежность — хоть плачь. — Мою жизнь? Господи, Шерлок… Ты сделал мою жизнь… неповторимой. — Правда? Спасибо. — Глаза сияют неподдельной благодарностью, но грусти в них не убавилось. — Я люблю тебя, старый дурак. — Как изумительно плавно вытекают прямо из души эти самые главные в его жизни слова, как тепло и радостно от них на сердце, и как же ему хотелось сказать их ещё раз, хотя бы один-единственный раз. — Всю жизнь люблю. Не понимаю, как тебе удалось не угробить меня ещё лет двадцать назад. Джон улыбается. Но Шерлок серьёзен. — Я очень старался тебя беречь. Джон, мы умрем? «Да что это с ним?!» — Умрем. Никуда не денешься, Шерлок. Умрем. Но не сегодня, уверяю тебя. Во всяком случае, я на это надеюсь. — Я не хочу. Не хочу расставаться с тобой. — В таком случае, тебе придётся поверить в «загробную чушь». Мы вдвоём, рука об руку, гуляем по райским садам и всё такое… И вообще, какого черта ты завёл эту тоскливую шарманку с утра пораньше? — Я стар, Джон. Отвратительно стар. И это удручает. — Это я стар. А ты… О, Шерлок. Ты по-прежнему молод. И очень красив. Поверь мне! — горячо возражает Джон. — Не выдумывай. Морщины и седина не могут являться критериями красоты. — Твои — могут. И вообще, что за сентиментальный бред? Постой… У тебя что-то болит? — Нет. Я хорошо себя чувствую. Для бывшего детектива на пороге восьмидесяти. — Не врешь? — Джон, ты говоришь это так, словно всю свою жизнь я только и делал, что врал. Нет, я, разумеется, врал… Иногда. Но не тебе. Теперь он улыбается. Слава богу. — Я знаю, Шерлок. И я всегда тебе верил. Пей чай, он как раз немного остыл. Ты голоден? Сделать сэндвич? — Не откажусь. Джон, как ты смотришь на то, чтобы съездить в Лондон? Погуляем… — Ты меня ей-богу пугаешь! Я даже не могу представить, с какой ноги ты сегодня поднялся. Похоже, просто свалился с кровати. — Ты против? — В голосе нотки нетерпения и легкого разочарования. — Я всегда — за, — торопится успокоить Джон, — что бы ты ни предложил. Можно вызвать такси. — Пройдемся по Бейкер-стрит… — Обязательно. С удовольствием. Посидим в кафе. Сто лет не ел булочек с шоколадной глазурью. — И сразу о булочках! Совершенно неисправим! Итак, решено? — Решено. — Часов в десять можно выдвигаться. — Самое лучшее время для путешествия. — Как в старые добрые времена: только ты и я. — А разве когда-нибудь было иначе? Они смотрят друг на друга долго и понимающе. Всё было не напрасно. Всё было именно так, как надо. Правильно. У каждого на земле своя Истина. У них она общая. Такой вот щедрый подарок небес. — Можно я тебя обниму? — тихо говорит Шерлок. — Я так по тебе соскучился. — Обними, — говорит Джон. — Конечно же, обними. Старый развратник. Ну, что ж… Здравствуй, новый день. Здравствуй, Шерлок.