Перечитывая Шекспира

Все страсти, все любви мои возьми, — От этого приобретешь ты мало. Все, что любовью названо людьми, И без того тебе принадлежало. Тебе, мой друг, не ставлю я в вину, Что ты владеешь тем, чем я владею. Нет, я в одном тебя лишь упрекну, Что пренебрег любовью ты моею. Ты нищего лишил его сумы. Но я простил пленительного вора. Любви обиды переносим мы Трудней, чем яд открытого раздора. О, ты, чье зло мне кажется добром. Убей меня, но мне не будь врагом! Этот «сонет» родился из оброненной в личной переписке фразы (manyfaced) и четырех кусочков сахара (Billy-Bill «Город ангелов») Спасибо вам, девочки, хотя люблю я вас, конечно же, не за это…))) Флафф чистейшей воды)) *** — Пошел к чертовой матери. Джон не орет, не брызжет гневной слюной, не покрывается красными пятнами, не сжимает кулаки. Он произносит это спокойно, без единой эмоции. Наверное, именно так зачитывает смертный приговор ко всему привыкший судья. Нельзя чувствовать хоть что-то, кроме вынужденной необходимости произносить слова, какой бы смысл они не несли, и складывать их в предложения. Предложения о смерти. Предложение смерти. Я предлагаю вам смерть. И вы не можете отказаться. Нельзя чувствовать сочащиеся сквозь поры боль, страх и отчаяния. Только беспристрастность, только равнодушие, только холод. Даже если заслуживший эту справедливую кару преступник кажется дьявольски великолепным, даже если руки сами тянутся дотронуться, провести ладонью по прямому плечу, вцепиться пальцами в тонкую ткань рубашки, рвануть на себя что есть силы и заглянуть в ставшие чужими глаза. — С удовольствием! Чертова мать — неплохая компания. Во всяком случае, вряд ли она будет учить меня тому, что я знаю лучше неё. И уж тем более лучше тебя. « …лучше тебя». Продолжает уничтожать. Славно, славно. Но в глазах испуг. Слишком уж Джон спокоен. И слишком незнакомо молчит. И не смотрит. Не так, как может он не смотреть, когда рассержен или зол. По-другому. Как будто и смотреть-то ему в этой комнате не на кого. Шерлок изучил его хорошо. Было время. И было желание. Изучать Джона Шерлоку не надоест никогда, настолько тот, на его взгляд, многогранен. Все движения его души Шерлоку известны до тонкостей, и, к слову сказать, он беззастенчиво своими знаниями пользуется. И Джону не во вред, и Шерлоку прямая польза. Но сейчас перед ним что-то до такой степени новое и непознанное, что сердце неуютно сжимается и мечется в недрах грудной клетки растерянно и пугливо. — Джон. Ленивый поворот головы, и… ошеломление пустотой и тьмой. И это глаза его Джона?! — Какой Джон? И голос. Чей это голос?! — Нет у тебя никакого Джона. И не будет. — Боже, какая потеря… И закашлялся, поперхнувшись полоснувшим по горлу страхом. * Шерлок сказал: — Может быть, ты заткнешься хотя бы на миг? — Глаза сверкнули недобро и хищно. — Если я позволил тебе находиться здесь, — он яростно ткнул указательным пальцем едва ли не в лоб инспектору Лестрейду, и тот отшатнулся, наступив на ногу притихшему за его спиной молоденькому полицейскому, — то это не означает, что я нуждаюсь в комментариях и нелепых советах какого-то докторишки, ограниченного узким кругом фурункулов, грыж и мозолей. — Мозоли-то здесь при чем… — пробормотал обескураженный Лестрейд; никогда ещё Шерлок не позволял себе подобного хамства по отношению к Джону. Да он смотрел на него как на бога! Только что на колени перед ним не бухался. И вдруг… — Не надо, Грег, — спокойно отозвался Джон, — пусть продолжает. — Зачем продолжать? — ядовито усмехнулся Шерлок. — Всё и так ясно: кое-кто возомнил себя умным. С чего бы вдруг? И всё потому, что Джон первым увидел то, чего сам Шерлок увидеть ещё не успел. — Ладно, Грег, я, пожалуй, пойду. Джон направился в сторону выхода. — Иди, иди, — донеслось ему вслед саркастическое бурчание. — Нахватался азов и корчишь из себя супермена. Кем бы ты был без меня?! Как будто это не он нынешней ночью жался к Джону разомлевшим от ласк, благодарным телом, как будто кто-то другой, а не этот надменный ублюдок поскуливал ему в шею одуревшим от счастья щенком… Джону не столько обидно, сколько гадко. * Три недели они друг другу чужие: не видят, не слышат, не разговаривают. И конечно же вместе не спят. Совместные завтраки и ужины с непременным «ешь, я тебе сказал, мне уже надоели твои мослы» остались там, в тех благодатных днях. А уж о совместных походах куда-либо, например, в Скотланд-Ярд, не может быть даже речи. Словно и не было этого никогда. Гостиная холодна и пуста как разоренное гнездо. Тишина. Шерлок безвылазно сидит дома и тратит свою неуёмную энергию на изображение олимпийского спокойствия: у него нет никаких проблем, его всё устраивает и даже радует. Он мечтал об этом давно: как прежде свободен, и это настоящее счастье. Джон на удивление невозмутим. Для человека, чьи эмоции, какими бы они ни были, всегда прослеживаются очень легко, состояние подобной бесстрастности непривычно. Но как ни странно с этим Джон успешно справляется. Кроме того, он старается Шерлока избегать, до минимума сократив любой, самый невинный контакт: даже выпить стакан воды он отправляется в ванную, если на кухне надолго расположился великий гений. Обедает и ужинает вне дома. Чем жив Шерлок, он не знает, и это, конечно же, беспокоит. Но в конце концов от голода Шерлок пока ещё не качается, значит, где-то что-то клюёт. По возможности Джон не задерживается в гостиной даже на пять минут — переступив порог квартиры, он сразу же проходит к себе. Если Шерлок на кухне, там моментально что-нибудь падает, разбивается, с грохотом катится, льется и даже шипит, но Джон не реагирует на шумный призыв и, поднявшись наверх, больше в поле зрения Шерлока не попадает. Что происходит дальше, остается загадкой, но утром кухня чиста и опрятна. Конечно, это ужасно бесит: и душ хочется нормально принять, и чаю выпить. Но нет. Нет! Лестрейд звонит через день, и, кажется, он не на шутку обеспокоен: Шерлок не лезет в дела штаб-квартиры полиции, словно Скотланд-Ярд, без которого он не мог обойтись и двух дней, перестал существовать, бесследно растворившись в смоге Большого Лондона. Инспектор придушенно шепчет в трубку: «Ну что? Как он?» Он почему-то боится прийти, словно в квартире на Бейкер-стрит в копне подушек и одеял лежит тяжело больной, состояние которого почти безнадежно. И так трудно посмотреть в его постепенно затухающие глаза, делая вид, что всё хорошо. Джону немножко смешно. Но он не смеётся. Когда Шерлока рядом нет, он отвечает инспектору: «Грег, да пошёл он к чертовой матери. С чего это ты так разволновался?» Или что-нибудь в том же духе. Если Шерлок оказался поблизости и уже навострил уши, Джон отвечает одно и тоже: «У меня всё прекрасно. Кто — он? А-а-а… Знаешь, Грег, мне это уже совершенно не интересно!» Грег и в том, и в другом случае понимающе цокает языком: «Не помирились, значит… Вот ведь зараза!» Пропасть между ними становится всё глубже, стена — всё выше. И никто из них не делает шаг навстречу. Шерлок — потому что просто не знает как. Джон — потому что ещё не готов. * Сегодня вечером впервые за эти ужасные три недели они за столом вдвоем. Как это произошло, непонятно. Молчание прерывается только привычными звуками кухни: шумом воды, глухим стуком бокала, соприкоснувшегося донышком с поверхностью стола, осторожным позвякиванием чайной ложечки. Шерлок неимоверными усилиями давно уже проржавевшей воли гасит бурно рвущуюся из его сердца радость, но это у него получается плохо, и радость безудержно разливается вокруг него неземным сиянием. Он сидит за одним столом с Джоном. И пьет вместе с ним чай. «Четвертую ложку сахара кладет. — Джон ловит себя на том, что не отрывает взгляда от плавно движущихся рук, и мысленно матерится. — Пошел к чертовой матери! — напоминает он себе. — И никаких рук». Обида всё ещё теплится и всё ещё жжет… Но не так горячо и почти не больно. Не только Шерлок Холмс имеет способности к изучению соседей по квартире. Джон, слава богу, тоже кое в чем поднаторел. Хоть и не такой умный… Он видит, что происходит с Шерлоком: Шерлок на самого себя не похож, Шерлок едва не плачет, Шерлок не спит ночами, Шерлок измучен до состояния нервного истощения — бледная, тонкая былинка, потерявшая все свои бурлящие соки. Так ему и надо! Шерлок делает глоток, и Джон, даже не глядя, знает, как приоткрываются в этот момент его губы, как они тянутся к краю бокала, как касается гладкой кромки порозовевшая от пара кожа… Он встает и выходит из кухни — от греха подальше. Но руки Шерлока отправляются следом (пока ещё только руки, и на том спасибо) — узкие запястья, тонкие, сильные пальцы, зацелованные им до последнего ноготка. «Кто бы мне сказал, что я буду облизывать чьи-то мужские руки (не чьи-то — Шерлока, разница несоразмерна), да ещё с таким (упоением, восторгом, блаженством)… энтузиазмом! Сладкая сволочь. Везде сладкий. Убил бы!» Джон откидывается головой на спинку кресла и закрывает глаза. «Даже пот… Хватит! Хватит уже! Пошел к чертовой матери». Он резко вскакивает и поднимается в свою комнату. Надо одеться и срочно отсюда уйти. Погулять. Подышать. Джон поворачивается к окну, стекла которого расчерчены мутными струйками ещё с вечера зарядившего дождя, серого, уныло-тоскливого и… мокрого. Да, погулять! И плевать на ливень. «Сладкая сволочь. Даже пот сладкий». Он тяжело валится на кровать, в которой промучился все эти три недели — отвык. Жестко, холодно, неудобно. Как он тогда… О боже… Зачем человеку такая хорошая память?! К чему этот гребаный психологический онанизм?! Как он тогда распалился. Он не вколачивался в Джона, он в него вгрызался. Забрасывал себе на плечи дрожащие от усталости ноги. Склонялся низко, целовал жадно. А потом заходился в сумасшедшем ритме. Джону казалось, что он не выдержит пылающего внутри себя наслаждения, такого невыносимого, такого огненного… Он хорошо помнит собственные идиотские вопли. И оглушительное дыхание Шерлока — рыкающее, стонущее, хриплое. И тело Шерлока — тяжелое, пышущее зноем. Было жарко. Одуряюще, нестерпимо жарко. Мокрые волосы, свисающие на раскрасневшееся лицо упругими жгутиками. И срывающиеся с них капельки пота, которые он, Джон Ватсон, навеки потерявшийся в своей безумной любви, жадно ловил губами — напиться этим чистым дождем, напитаться этой немыслимой сладостью. Позже, чувствуя уютную близость губ и сонное дыхание на шее, Джон подумал, что Шерлок, такой, каким он увидел и почувствовал его этой ночью, мог бы легко и просто подчинить, подмять под себя, сделать всецело зависимым и слабым. Легко. Играючи. Только почему-то он с необъяснимой радостью подчиняется сам. Отдается… Господи боже, как он ему отдается! Самозабвенно. Строптивый, вредный, независимый. Окидывает с головы до ног насмешливым взглядом. Кривится, морщится, поводит бровью, презрительно фыркает. И слушается во всём, даже если это и не заметно со стороны. «Встань на колени». «Джон…» Джон знает, что так Шерлок не любит. И не потому, что видит в этом «встань на колени» что-то унизительное для себя. Просто так ему одиноко, так он не видит Джона. Но это же ненадолго, Шерлок… Несколько очень коротких минут Джон смотрит, любуется, наслаждается, тает от нежности. А потом припадает… Сначала ладонями: слегка массируя, гладит спину, прижимаясь пахом к ягодицам, ласкает живот и член, послушно твердеющий от легких, порхающих прикосновений; потом пальцами: проникает внутрь, вздрагивая и впитывая ответную дрожь — горячо, влажно, очень знакомо, но по-прежнему таинственно и волнующе; а потом уже ртом: покрыть страстными поцелуями всё, что так доверчиво предоставлено в его безграничное пользование, еле сдерживая перерастающее в бешеный шквал нетерпение. С ума сойти, как хорошо. А ещё… боже мой, всё-таки трудно в этом признаться… ещё Джон до дрожи заводится от этой его доверчивости, от беззащитности его позы. Но это тайна, и не дай бог он об этом узнает. Истома разливается по телу стихийно и мощно. Джон раздраженно прислушивается к её всплескам — не время! Встряхивает головой, отгоняя возникший образ — не время! «Сладкая сволочь, кто же ещё!» Четыре ложки сахара… Ну, конечно! Чтобы и внутри, в этом чертовом, бездонном колодце его чертового сволочного тела плескалась эта чертова сладость! Которую ему, Джону Хэмишу Ватсону, до смерти хочется вылакать. Три недели хочется. С той самой минуты, как были произнесены по большому счету ничего не значащие слова «пошел к чертовой матери», он изнывает. В пустой неудобной постели без Шерлока. В метро и такси без Шерлока. В каждом уголке этого мира без Шерлока. Даже на работе без Шерлока, хотя какого хрена тот забыл у него на работе?! Он изнывает без этой сладости. Он близок к гипогликемии.* Он соскучился страшно. Но вот мириться Джону пока не хочется. Не может он, никак не может. Уж слишком отвратительно вел себя Шерлок. И дело даже не в том, что свидетелем этой безобразной сцены стал Грег. Уж кто-кто, а Грег лучше всех знает, как быстро Шерлок может захлопнуть рот, стоит только Джону тихо кашлянуть и бросить короткий взгляд даже не на него, просто в его сторону… И молоденький полицейский не велика птица. Дело в том, из-за чего Шерлок взбесился. Не порадовался за друга — мол, какой у меня Джон молодец, раньше меня догадался. А взревновал, позавидовал. Пошел он к чертовой матери и со своей завистью, и со своей ревностью, и со своей расчудесной дедукцией! Джон поднимается с кровати, кисло смотрит на тёмное, залитое ледяной влагой стекло и решительно покидает спальню. Лопатки сводит от прикованного к спине умоляющего взгляда, но Джон уходит. Не сказав ни слова. Не обернувшись. Дождь радостно набрасывается на столь редкую в этот час добычу: обхватывает со всех сторон, ласкает влажными, стылыми пальцами, нахально лезет за воротник. Конечно же, малодушно сбежав от настойчиво досаждающих мыслей, Джон забыл прихватить свой проклятый зонт! Он не знает, куда идти. Да и куда уйдешь от себя самого? Но идти он продолжает, злорадно сощурившись и ускоряя шаг. «Промокну, заболею и умру! Будешь знать…» С громким хлопком над ним раскрывается зонт, и Джон, чуть не подпрыгнув от неожиданности и испуга, разворачивается к тому, кто темной тенью замер у него за спиной. — Мать твою, Шерлок! Я чуть не умер на месте! На Шерлоке насквозь промокшие пижамные брюки и такое же мокрое пальто нараспашку. С волос, неопрятно облепивших лицо, течет, а само лицо такое несчастное, что сердце того и гляди разорвется от жалости. Джон гневно тычет в зонт пальцем. — Какого черта ты не раскрыл его сразу, ненормальный?! — Забыл. — Господи… Ну что мне с тобой делать?! Шерлок пожимает плечами. Смотрит под ноги. Слава богу, хоть ботинки надел! — Пальто запахни. — Джон суетится вокруг него как наседка. — Не хватало ещё мне тебя больного. Ты и здоровый-то в могилу сведёшь. — Джон… — Что ты замер, как соляной столп?! «Джон, Джон…» Побежали домой! * — Джон. — Мм… — Ты меня простил? — Простил. — Это было отвратительно. Очень плохо. — Да. Очень. — Я не виноват, что я… такой. — Ну конечно, я виноват. — Ты же знаешь, что я так не думаю. — Думаешь. Во всяком случае, когда тебя начинает нести. — Я никогда так не думаю! Даже если меня несёт. — Хм… … — Я опасался, что ты уйдешь… Совсем. —  Опасался? Да ты трясся как суслик! Сознание от страха терял. — Скажешь тоже… — Ты трясся как суслик. И не спорь. — Я трясся как суслик. Не спорю. — Вот! Не волнуйся, так легко ты от меня не отделаешься. Я ещё очень долго буду с тобой. Всю жизнь. — Всю жизнь?! Ужас. Не уверен, что это выдержу. — Выдержишь. … — Шерлок. — Что? — Я… — Что? Что, Джон? — Знаешь, Шерлок… — Ну что, что? Скажи. — Я… умру без тебя. — Не умрешь, Джон. Не будет причины. Он рядом. Рядом, черт бы его побрал. И уткнулся в шею. Как всегда. *недостаток сахара в крови