Дружить нельзя влюбиться

      Арсений в благополучном ахуе. — Блять. — Серёжа ущипнул себя за руку, услышав мат от обычно сдержанного друга. Как правило, тот матерился, если злился или для комичности. Сейчас Арсений совсем не выглядел зло, но при этом и не шутил. — Ты помнишь, как он выглядел? — для успокоения своей душеньки уточняет Попов. — Ну молодой, может наш ровесник даже… — неуверенно начинает парень, подозрительно поглядывая на друга. — В футболке с ветровкой был вроде, — Серёжа почесал затылок, пытаясь вспомнить ещё информацию. — ну штаны широкие такие, кепка. Арс, зачем тебе это вообще? Думаю, независимо от одежды он норм работником будет. Пашка умеет отыскивать нужных людей. — Да дело не в этом… — тихо отвечает Арсений, отводя взгляд. — А рост? Какой у него рост? — тут же с энтузиазмом добавляет он. — Ну высокий, выше тебя, возможно. — совсем ничего не понимает Матвиенко. — Теперь достаточно? — А глаза у него какие были? — Попов всё ещё не теряет надежды, что сможет избавится от насущных мыслей о том, что это точно будет его давний друг. — Ну в смысле какого цвета? — только бы не зелёные, только бы не зелёные… — Сука, ты ещё, блять, спроси меня: «была ли у него родинка на носу?» — из-за неизвестности Серёжа начинает злится, не замечая того, как взметнулись брови Арсения на фразе про родинку. — Не ебу я, какого цвета у него глаза, Арс! Чё ты к пареньку прикопался-то? — А она была? — игнорируя ухудшающееся настроение друга, Арсений хватает его за плечо, сверля безумным взглядом. — Кто был? — Серёжа скидывает руку, злость быстро сходит на нет, а вместо неё остаётся только волнение за неважно выглядевшего Попова. — Арс, может тебе всё-таки поспать? — Ну родинка, Серёж, на носу. Была? — всё ещё докапывается Попов, но уже немного теряя былой запал. — Ну всё. Дед поплыл. — Матвиенко посмотрел в глаза друга. — Арсюх, давай реально спатеньки? Какие ещё родинки на носу? — Ну ты сказал… — смущённо улыбается парень и встаёт с дивана. — Сейчас вернусь, погоди.       Серёжа прокручивает в голове их диалог, пытаясь понять в какой момент Попова понесло, пока ждёт его возвращения. Почему-то парень сразу отгоняет мысль, что произошедший странный диалог может быть связан с состоянием Арсения на кухне, когда Серёжа, очевидно, случайно надавил на какую-то болезненную точку друга. В голове тяжело крутятся шестерёнки, замедляемые глухим волнением. Он очень боится того, что Арсений возвращается в то состояние, в котором Серёжа его впервые увидел. Скажем прямо, оно было тогда не лучшим: неухоженные отросшие волосы, которые явно давненько не мыли, скомканные порывистые движения, выдающие ужасную нервозность, и такой же безумный взгляд как тот, что Матвиенко увидел парой минут ранее. Тогда Серёжа взял на себя роль спасателя и помог Арсению выбраться из ямы, образованной постоянной переработкой и, следовательно, выгоранием. Они оба старались не вспоминать то жуткое время, предпочитая считать началом дружбы день, произошедший месяцами позже, когда Попов уже чувствовал себя хорошо, и они пошли на шоппинг по секондам, купив много прикольных, но таких не нужных вещей.       Но несмотря на то, что с того периода прошло около полутора лет, Серёжа всё ещё вглядывался в глаза друга, считывая его эмоции и убеждаясь в том, что сейчас Арсений, действительно, счастлив, а те страшные для них обоих месяцы остались в прошлом. Но после этого разговора сомнения снова одолели его. Поэтому Матвиенко посчитал своим долгом понять, что сейчас так сильно зацепило Попова.       Когда Арсений спустя долгих пять минут вернулся в комнату со стеклянной бутылкой пива в одной руке и зажигалкой в другой, на Серёжу снизошло озарение. — Ты его знаешь, да? — на прямую спросил Матвиенко, не любя ходить вокруг да около.       Арсений поёжился, но ничего не ответил. Он поставил бутылку на пол, положил рядом зажигалку, удобно сел на диван напротив друга и снова взял в руки предметы. — Смотри. — пробормотал парень, но в образовавшейся гробовой тишине его было прекрасно слышно.       Попов аккуратно перевернул зажигалку и подставил её к крышечке бутылки плоской стороной. Немного надавив, крышка легко упала, а парень быстро выпил начавшую выливаться пену, после чего выжидающе посмотрел на друга. Серёжа же в ответ смотрел на него, как на сумасшедшего. — Арс, что ты хотел мне этим сказать? Что это за мини представление? — ошарашенно спрашивает парень, пытаясь поймать начавший метаться по комнате взгляд. — Блять, посмотри ты на меня!       Арсений и правда смотрит. Смотрит так убито, раздавлено, будто на его плечах сейчас лежат все грехи этого мира, и он обязан расплачиваться за каждый. Смотрит так, что сразу видно, что не сможет справиться. Уже давно не справляется. — Это он меня научил так делать. — он машет пивом из стороны в сторону, после чего делает большой глоток. — А я уехал. — снова глоток, сопровождаемый пустым взглядом в неизвестность. — А теперь он здесь. — и снова замолкает, пялясь в точку на стене. — Арсюх, если ты больше ничего не расскажешь, то легче точно не станет. — спустя какое-то время подаёт голос Серёжа, поняв, что друг продолжать не собирается. — Я может и не помогу, но держать всё в себе тоже не дело. Слышишь? — Да-да. Ты прав. Как обычно прав. — отрывисто отвечает Арсений, собираясь с мыслями и готовясь к повествованию. — Только не перебивай. Я тогда не смогу.       Он допивает пиво и кидает пустую бутылку на пол, надеясь, что на дне, правда, ничего не осталось, и ему не придётся потом избавляться от пивного запаха в комнате. После этого он приступает к рассказу, предаваясь манящим воспоминаниям. — В школе у меня был друг. Антон Шастун. Прекрасный, весёлый и улыбчивый мальчишка, всегда готовый на любую авантюру, которую я предлагал.       Парень неосознанно улыбается, вспоминая, как после их очередного спора Антону пришлось летом охранять по ночам меховой магазин какой-то знакомой Арсеньевской мамы. Он тогда даже не жаловался, потому что «спал на норковых шубах», говоря, что это ну очень удобно, чем заставил Попова проверить этот вброс. Оказалось, что это нихера не удобно, а Шастун в детстве обожал Тома Сойера. — Мы с ним как-то ещё в первом классе сдружились и вплоть до конца одиннадцатого были не разлей вода. Всегда проводили вместе максимально много времени. Вся школа уже считала нас одним целым. Типа одного никогда не может быть без другого и наоборот, как Фред и Джордж в Поттере… — невесело усмехается, потому что именно из-за Антона он когда-то прочитал и посмотрел всю Поттериану. — И самое главное, что мы тоже так чувствовали. По-крайней мере, я это ощущал. Потому что тогда он был для меня чем-то большим, чем другом или братом. Он был частичкой меня. Такой любимой частичкой.       Щёки Арсения покрываются лёгким румянцем, что не ускользает от пытливого взгляда Серёжи. — Он всегда с таким энтузиазмом о чём бы то ни было рассказывал, ярко жестикулируя и бывая ломая что-то вокруг из-за этого. Помню, как мы убирали всю квартиру после того, как Роналду выиграл золотой мяч Фифы в 2013. — теперь и уши краснеют. — Он невероятно любил футбол, следил за всеми этими лигами, разбирался в чемпионатах и клубах. И всегда обажал Роналду. Я даже спрашивал, стану ли красивее его, если шорты надену… В шутку, конечно. Можешь представить, что было после той победы. Он был не в себе от счастья, а я заражался этим. Он умел отдавать своё тепло мне, пока у самого мёрзли руки. А потом…       Попов надолго замолкает, но видя, что Серёжа уже хочет что-то сказать, продолжает гораздо тише, чем раньше, и без былой мягкой полуулыбки. — Потом одиннадцатый класс. Мы оба понимаем, что этот год может стать последним для нас, но ничего не обсуждаем. Просто начинаем проводить ещё больше времени вместе. Практически живём друг с другом на постоянных ночёвках… — голос совсем не слушается парня и начинает подрагивать. Даже спустя столько времени Арсений оказался не готов к тому, чтобы с кем-то делиться этими сокровенными воспоминаниями. — Арс… — начинает было Серёжа, но его останавливают жестом. — Не перебивай! — огрызнулся парень, собравшись с мыслями. — В общем, в конце года. На экскурсии. На ферме. Мы… — глубокий выдох. — Мы практически перестаём общаться… — он прячет лицо в руках, скрывая раскрасневшиеся глаза. — Я, чтобы справиться с болью от потери частички себя, полностью ухожу в учёбу. Занимаясь днями и ночами, чтобы заглушить этот ураган, что развернулся внутри.       Арсений убирает руки и теперь смотрит прямо в глаза друга. — А потом я узнаю, что он начал курить! Курить, блять! Когда я в восьмом классе рассказал ему, что пробовал, он прочитал целую лекцию о вреде этого всего и взял с меня слово, что я не буду губить себя никогда! А сам ведь мне ничего не обещал, но мне и в голову не приходило, что он может… А тут я, блять, узнаю, что он закурил! И серьёзно так — его часто стали видеть с сигаретой. Я тогда не сдержался. Загнал этого дурня в подсобку и наорал. Не вспомню, что именно говорил, но меня тогда унесло. Я очень сильно за него испугался. Он тогда пообещал, что больше не будет… Я поверил, поверил, что хоть чем-то помог и потом… — он начинает задыхаться от нахлынувших эмоций, но не разрывает зрительного контакта. — потом… — Это ведь ваши руки у тебя на обоях? — не желая больше смотреть на метания Арсения, прерывает его Матвиенко, получая в ответ лёгкий кивок. — Ты не убираешь эту фотографию из-за того, что не хочешь его забывать, как бы не пытался показывать обратное? — снова кивок, сопровождаемый прерывистым выдохом. — Ты жалеешь, что уехал сюда? — Попов ненадолго отводит взгляд в потолок, размышляя, и потом уверенно качает головой из стороны в сторону. — Хорошо, тогда, возможно, ты винишь себя за это? — он пожимает плечами, пряча глаза и нацепляя нелепую улыбку на лицо. — Понял. Сейчас, Арсюх, тебе серьёзно нужно поспать. Да и мне тоже так-то… — Матвиенко смотрит на часы, стрелка которых приближается к 00:00. — В таком состоянии я тебя точно не оставлю, поэтому одолжу этот диван на ночь. А ты пойдёшь, сполоснёшься, почистишь зубы и ляжешь спать, не думая о прошлом и не виня себя за этот рассказ. Понял? — опять кивок. — Хорошо, тогда прошу вас к банным процедурам!       Как только Арсений вышел из комнаты, Серёжа устало упал на диван так, что его голова свешивалась с края. Его настигли вьетнамские флешбеки полутора-годовой давности, когда он примерно также вытаскивал друга. Да и не думал он, что тот скрывал такой важный период своей жизни, умело обходя темы, касающиеся бывшего лучшего друга (отвратительно это звучит) во всех своих предыдущих рассказах о школьной поре.       Сколько же ещё прячет Попов в своей невероятной голове?

***

Вторник. 9 мая.

      Вчера Антон вернулся из однодневной поездки в Воронеж с большим чемоданом вещей, которые потом разбирал пол ночи, потому что почему-то решил, что ночь — лучшее время для этого. В родном городе он, как и обещал встретился с Димой, которому всё-таки пришлось объяснять своё поведение накануне. Но парню не хотелось вдаваться в подробности, поэтому он просто сказал, что вспомнил о человеке, о существовании которого предпочёл бы забыть. Что, в целом, отчасти было правдой, но это и не важно. Ведь шанс встретить Арсения в таком большом городе, как Санкт-Петербург, совсем мал. Ну в это по крайней пытался верить Шастун.       Сегодня же Антон встаёт по будильнику около восьми утра, проспав при этом часа три, но даже не проклинает ни весь мир, ни себя, ни громкий будильник за столь ранний подъём в, казалось бы, выходной. А всё потому, что он невероятно любил те самые городские праздники, когда из домов выходила гигантская толпа людей, шляясь по главным улицам города, из каждого угла была слышна музыка, а прямо на тратуа… то есть поребриках (да-да парень пытался приучить себя к тому, как говорят петербуржцы, основываясь на куче мемов) нелегально продавались всевозможные товары. Он давно привык к этому всему, пока жил в Воронеже и не пропускал ни одной городской шумихи, а теперь новое место, новые люди и, возможно, новые прикольные обычаи празднования. Поэтому Антон никак не мог позволить себе быть сонным тюленем в День Победы.       Он быстро моется, вдыхая приятный аромат от медового геля для душа и шампуня с таким же запахом. Потом готовит себе яичницу, поджарив перед этим сосиски, и заваривает крепкий чёрный чай, без которого не обходилось ни одно хорошее утро. Парень фотографирует свой завтрак и, чувствуя себя фуд-блогером, выкладывает её для близких друзей в инстаграме, где было всего три человека: Дима, присутствие которого там было понятно, Катя, чтобы не обиделась, и хороший друг со старой работы Илья Макаров, которого все, как правило, называли просто Макаром. Ладно, для фуд-блогера всё же маловато будет, но Шастун слишком любил вкидывать что-то такое в соцсети, хоть и стесняясь выставлять это для общего доступа.       Через пару часов Антон уже шагает по Васильевскому острову и наслаждается свежим воздухом. За время, которое он добирался до сюда, парень успел миллион раз проклясть себя за решение ехать в метро в шортах. Даже в воронежских автобусах ему было не так противно кататься, как в этом дурацком метро, где как только ты садишься — ноги прилипают к сиденью из-за пота, а потом стыдно вставать, оставляя за собой влажный след.       Антон подходит к Ростральным колоннам, к которым изначально и ехал, и поражается их красоте, потому что символический огонь на их верхушках выглядит гораздо величественнее, нежели на видео или фотках, которые он видел в интернете. Парень делает кучу фотографий с разными фильтрами, а лучшие снова выкладывает в истории для близких. После этого он пробирается через таких же, как и он, гуляк и подходит к самой воде, не стесняясь садясь на асфальт.       Антон смотрит вперёд на Неву, на, кажется, такие далёкие, но, на самом деле, близкие дома, смотрит и до него начинает доходит почему столько людей, а в частности подростков, стремятся в Питер. У этого города есть какая-то своя атмосфера, которая поглощает тебя, ловит в свои мягкие сети, и ты понимаешь, что уже не выберешься из этих оков да уже и не особо хочешь этого. Да даже толпы народа, снующие туда-сюда за спиной и так и норовящие наступить на тебя, пнуть или послать на все четыре стороны, совсем не волнуют, потому что они также являются обязательной частью этого манящего к себе города.       Ветер обдувал лицо задумчивого парня, но никак не мог потушить огонь, полыхавший на колоннах. После каждого сильного дуновения, казалось, что пламя вот-вот потухнет, но из раза в раз оно будто разгоралось сильнее прежнего. Это было своеобразным хождением по краю, метанием из крайности в крайность. То создавалось ощущение, что огонь сожжёт к чёртовой бабушке колонну, а за ней и всё в округе, то он затухал настолько сильно, что не верилось, что через пару секунд рыжее пламя снова появится, вновь запуская этот порочный круг. Так и Антон в своих мыслях сейчас ходил по тонкому лезвию между счастьем от любимой праздничной атмосферы и печалью от так не вовремя лезущих в голову воспоминаний. Но всё же он срывается с края в совсем не ту сторону, в которую хотелось бы.       Так ожидаемо и так нежеланно в череп, как в поручень, впиваются мысли об Арсении. Антон опять удивляется себе, потому что только он мог начать бояться встречи с бывшим лучшим другом, лишь после того, как переехал в город, где тот, по идее, провёл последние годы. Только он при этом мог надеяться на встречу с Арсением, на которой они смогли бы друг с другом объясниться и в лучшем случае остаться хорошими знакомыми, которые видятся лишь в компаниях.

При встрече Шастун обязательно спросил бы: «Почему именно Питер?»

Имея ввиду: «Почему ты сбежал от меня именно сюда?»

— Эй, паренёк! — его аккуратно толкает в плечо какой-то старичок. — Вставай давай, а то застудишь себе ещё что-нибудь, будешь, как я, с тростью везде ходить. — он тихо покашливает. — Нельзя так, нельзя… — и уходит так же быстро, как и появился, оставив Антона в недоумении.       Парень встаёт, но не уходит, продолжает смотреть на этот живой давно проснувшийся город. Он снова вглядывается в реку, в дома и всё также понимает, почему сюда едут все люди, но Арсений никогда не был «всеми». Он всегда был иным, по-настоящему выделялся из толпы, будучи не таким, во что Антон когда-то и… Да в общем это и неважно уже.       Попов никогда бы не сорвался куда-то ради красивой оболочки — в этом Антон был уверен на все сто. Но что же тогда? Переехал ради учёбы в хорошем университете? Да навряд ли, ведь это направление популярно и развито в разных городах, а Шастун знал от своей мамы, которая знала от мамы Арсения, что тот подавал документы лишь в питерские Вузы. Значит дело не в учёбе. Арсений целенаправленно стремился именно в этот город. Но почему?       Антон снова прокручивает основные факты, из-за которых здесь оказываются люди, но всё также ничего не понимает. Не понимает, пока не цепляется за старичка, который пару минут назад подходил к нему. В этом добром дедушке он неожиданно видит олицетворение того, что Арсений мог искать здесь — бескорыстную доброту и помощь, которые в тот момент были так необходимы. И сейчас этот вариант кажется самым логичным.       Правда, не совсем ясно, почему всё-таки Петербург для Попова оказался местом силы с возможностью спастись, но так-то это и не особо волновало Шастуна. Ведь на главный вопрос для себя он уже ответил, когда, перестав врать самому себе, понял, что и Арсения хуёвило настолько, что тот видел исправление ситуации лишь в своём побеге. Раньше Антон зачем-то пытался вдолбить себе в голову, что это ему одному так плохо, это он один тут страдает и не может заставить себя довериться кому-то, понимая, что даже если такая идеальная дружба себя изжила, то и с остальными отношениями будет то же самое. Тогда он был уверен, что Арсений такой вот сильный, смог легко справится с этим, забыть, продолжая жить дальше и даже поступив в крутое место, потому что работал над собой, а не ныл, как Антон. Но теперь Шастун осознаёт, что и по бывшему другу их расставание прошлось, как асфальтоукладчик — крайне болезненно.       От этой мысли на душе становилось легче, но всё-таки оставалась дурацкая обида. Обида на то, что Попов значит свалил, а Антону пришлось дальше жить там, где каждый уголок напоминал о них. Где куда бы он не пошёл, везде противным роем клубились ёбанные воспоминания, не дававшие прохода. Потому что в одном месте они как-то раз, в классе шестом, долго не могли открыть 7up, который поддался лишь после нескольких сильных ударов об асфальт. В другом они летом с седьмого на восьмой класс сушили насквозь мокрые вещи после спонтанного купания в реке, о котором не должны были узнать родители.       Да даже выйти из родительского дома было пыткой для Антона, так как каждый раз он видел детскую площадку, где, независимо от возраста, на качелях его ждал такой пунктуальный Арсений, когда Шастун (читай: всегда) опаздывал, потому что то заиграется в Фифу, то долго выбирает бижутерию на этот день, то решит порадовать друга тем, что вынесет ему поесть, а в итоге не найдёт ничего такого, что смогло бы сгладить его вину за теперь уже опоздание. Но на удивление никогда и не приходилось сглаживать углы, потому что Антон был единственным человеком, которого Арсений готов был ждать столько, сколько потребуется.       Именно все эти счастливые воспоминания и дают парню главный толчок к переезду в собственную квартиру, чтобы чуть меньше травмировать сердечко. Странно, что ещё тогда, когда он пришёл к такому решению, Антон не подумал о том, что и Арсений уехал как раз из-за того же. Хотя в тот период он всеми силами пытался забыть Попова, поэтому вполне ожидаемо, что эта простая истина дошла до него так поздно.       В своих размышлениях Антон не замечает, как уходит с Васильевского острова на Дворцовый мост и далее идёт по Невскому проспекту. Очухивается парень лишь у памятника Кутузову, совершенно не понимая, где он находится, и как он сюда попал. У него всю жизнь была особенность, которую парень всегда проклинал, но это не помогало ему от неё избавится. Если Антон задумывался о чём-то на открытом пространстве, то он неосознанно начинал идти в неизвестном направлении ускоренным шагом, глядя в пустоту, но умудряясь при этом соблюдать все правила дорожного движения. А ещё после таких спонтанных прогулок парень всегда начинал хотеть есть, поэтому этот раз не стал исключением. Он наконец останавливается, открывает карты и видит, что поблизости есть Макдональдс, эта информация его несомненно радует, поэтому он сразу направляется именно туда.       Когда Антон сворачивает на нужную улицу, какая-то женщина, до этого идущая рядом с ним, недовольно цокает и начинает бурчать себе под нос. Парень странно косится на неё, не понимая её возмущений, и продолжает свой путь в райское место под названием Макдональдс.       Зайдя в кафе, он сразу идёт к кассам, делает заказ и отходит в сторону. Пока Антон ждёт свою еду, он проверяет соцсети, лайкает в инстаграме сообщения Кати о том, что он так классно пофотографировал город, и смеётся над шуткой Макара о блогинге, после чего отключает телефон и разглядывает окружение. В этот момент он замечает, что какой-то татуированный парень неотрывно смотрит на него. Это напрягает Шастуна, но он старается не подавать виду, поэтому парень снова включает телефон, продолжая чувствовать на себе пытливый взгляд.       Через пару минут называют номер его заказа, и Антон со спокойной душой забирает свой ванильный коктейльчик и бигмак с большой картошкой фри. Он выходит из здания, радуясь тому, что тот странный парень не пошёл за ним, чего успел испугаться Шастун. — Эй, ты! — к Антону, покачиваясь, подходит мужчина лет сорока и зло смотрит на парня, пока за ним подтягиваются ещё несколько человек. — Хули ты тут забыл, малой? — Извините, но я очень тороплюсь. — он пытается аккуратно обойти явно нетрезвую компанию, но их «главарь» перекрывает ему путь. — Я сросл… спросил, хули ты тут забыл? — он пытается схватить Антона за руку, но промахивается и чуть ли не падает, едва удержав равновесие. — Таким, как ты тут не место, понял, малыш? Не место тебе тут, блять… не место! — Простите? — Шастун начинает потихоньку закипать, ибо какого хера ему запрещают покупать тут фастфуд. — Я, правда, тороплюсь, поэтому можно пройти? Вы же всё равно не хотите, чтобы я здесь находился, да? — он снова порывается уйти, но опять не может сделать этого. — Слышь ты! Сукин, ты, сын! Не смей тут мне уз… укзыва… указывать, щенок! — мужчина делает шаг к парню, отчего тот морщится, почувствовав жутчайший перегар. — Ты хоть знаешь, какое мы все делаем тебе одожле… оделжа… подарок! Вот был бы я там… — он трясёт указательным пальцем, поднятым кверху. — то всех бы убил! Всех!.. да, сам убил бы. Всех! Радуйся, малец, радуйся! — Это с чего вы решили меня убить? Что я сделал такого? — максимально сдерживая агрессию выговаривает Антон, не замечая, как сзади открываются двери и кто-то выходит. — Ты ещё мне этого! Того! Ну огрызайся тут, да. Пидорок ёбанный! — мужчина плюёт под ноги и всё-таки хватает предплечье парня. — Убил бы! — пытается выкрутить Шастуну руку, но в этот момент кто-то его отталкивает и сам берёт ладонь парня, переплетая пальцы. — Что тут происходит, дорогой? — как ни в чём не было спрашивает тот самый парень, который следил за Антоном в кафе, у конкретно охуевающего Шастуна. — Чего они от тебя хотят? — Отъеби… — начинает было Антон, но его руку сжимают до боли, заставляя заткнуться. — Блять, да что… — он всё равно хочет что-то сказать, но теперь его прерывает один из алкашей. — Эдик, это твой шоле? — он удивлённо отступает назад к своим друганам. — Так, что же ты его одного отпускаешь? Нехорошо… А то мало ли, кого бы он ещё встретил? — неожиданно речь мужчины проясняется, будто он отрезвел за пару секунд. — Вдруг это были бы не такие добропорядочные люди, как мы? С ним же что-угодно могли бы сделать! Радуйся, Эдик, радуйся! — Слушай, Григорич, отоспись, а. И дай нам уже пройти! Мы торопимся! — Эдик тянет вперёд Антона, надеясь на то, что тот не затупит и пойдёт за ним.       Пару минут они идут в тишине, не расцепляя рук, пока этот странный парень не подаёт голос. — И даже спасибо не скажешь? — улыбается он, подталкивая Шастуна к какой-то двери и лишь дождавшись, когда тот зайдёт, отпускает вспотевшую от стресса руку и включает свет в помещении.       Антон игнорирует этот вопрос, осматривая место, куда его завели, чтобы понять если отсюда выходы для побега. Они сейчас стоят в большой светлой комнате, которая посередине разделяется длинной белой ширмой. Рядом с ней стоит чёрный кожаный диванчик с журнальным столиком, на котором валялась кипа бумажек, а с противоположной от этого стороны весит гигантское зеркало, как те, у которых занимаются балерины. Антон по фильмам знал. — Ты сбежать что ли хочешь? — заметив бегающий взгляд парня, смеётся Эдик. — Я что ли настолько страшный? — Слышал уже. — шепчет Антон, резко поворачиваясь к его «спасителю». — Кто ты такой и зачем привёл меня сюда? — напрямую спрашивает парень, стараясь спрятать комочек страха куда подальше. — Да не кипишуй ты так, господи! Не сделаю я ничего тебе. Не зря ж уводил от этих алкашей. — Эдик подходит к ширме, стоящей посередине комнаты и отодвигает её в сторону. За ней оказываются длинная кушетка под человеческий рост, стул на колёсиках и несколько стеллажей под потолок. Парень падает на стул и подкатывается к одному из стеллажей, начиная копаться в ящиках. — Ну чё ты, как не родной? — поворачиваясь к Шастуну, улыбается он и, снова отвернувшись, продолжает. — Садись куда хош — хоть на кушетку, хоть на диван и похавай уже. В твоём животе будто киты умирают! Только не запачкай бумажки на столике, мне ещё с ними разбираться. — Ты не ответил на мои вопросы. — твёрдо отвечает Антон, но всё же садится на диванчик, пытаясь разглядеть, что Эдик ищет в стеллаже. — Господи, я Эд. Выграновский. Это мой тату-салон, так что не бойся, никто не собирался разделывать твою костлявую тушку на этой кушетке. Доволен? — парень хихикает от своей дурацкой шутки и подъезжает ко следующему шкафу. — А почему ты вдруг решил мне помочь? И почему эти мужики послушали тебя, несмотря на то, что ты сделал именно то, за что они хотели меня убить? — Шастун немного расслабляется и достаёт уже подостывший бургер с картошкой. — И схуяли они вообще решили, что я гей? — А разве нет? — отвечает только на последний вопрос Эд, дёрнув плечами. — Я тоже так подумал.       Антон решает проигнорировать это замечание, посчитав его шуточным, что Выграновский воспринял по-другому. — Ну типа ты купил ванильный коктейль в Маке, да и твои шорты… в общем забудь — пожимает плечами парень, боковым зрением следя за реакцией собеседника на свои слова. — Кстати, как тебя зовут? — нихера не кстати, но узнать-то надо было. — Антон. — угрюмо отвечает парень. — Знал же, что не надо было эти шорты надевать. Хоть и не понимаю, что с ними не так. Обычные серые спортивки… — бубнит себе под нос Антон, после чего продолжает есть свой бигмак, запивая его нихуя не гейским молочным коктейльчиком.       Так они сидят ещё какое-то время в тишине, прерываемой шебуршанием Эдика в стеллажах и тихими возмущениями Шастуна, потому что он же не гей! Максимум би… Но точно не гей! У него и девушка была… года три назад… да и встречались они чуть дольше месяца. Но была же! — Нашёл! — неожиданно раздаётся от наклонившегося под кушетку Выграновского. — Не пугай, блять! — вздрагивает Антон, уже успевший всё съесть и уйти в свои мысли. — Что нашёл-то? — Я тебе не блядь! — посмеивается парень и подходит к Шастуну. — Колоду Таро! — улыбаясь во все зубы, проговаривает Эдик и плюхается на диван. — Каво? — смешно выпучивает глаза Антон. — Я не буду играть с тобой в покер на раздевание! Я не умею! Не заставишь, извращенец! — продолжая представление, парень бьёт нового знакомого по коленке. — Не придуривайся. Сейчас будем тебе гадать! — в глазах Эда загорается огонёк, а шутливый настрой Шастуна пропадает. — Что, блять?