Счастье проклятых

Тёмный каменный мешок освещал лишь свет от факелов. Здесь не было ни единого окна, зато стояла духота. Нергиз остановился возле одной камеры и отпер её, это было довольно просторное помещение, большой той темницы, куда его бросали в свое время крысам на прокорм. Широкая кровать, точнее, её подобие, стояла возле стены. Рядом с кроватью небольшой столик. А возле противоположной стороне находился камин, всё-таки с камерой для их знатного пленника шехзаде постарался. План Мехмеда оказался как нельзя прост — напасть на людей падишаха не смел, по правде ему не было никакого дела до бед государя, он уже устал притворяться, но ему приходилось это делать, но если так нужно для получения заветного трона, придётся запастись терпением, к чему кормить собой льва? — а вот слуги матери не могли нанести урона. Подосланные янычары просто выполняли указание, а его, евнуха, поставили присматривать за столь дорого доставшимся Османом с европейских берегов. — Прекрасно, достойная работа… Птичка в клетке! — довольная улыбка так и растягивает рот шехзаде, когда тот поворачивается к Нергизу, идущему по правую руку от своего покровителя. По левую мелькает полоса моря, резвящаяся с бликами солнца и отливающая зеркальной чистотой. Их встречи происходят по вызову, теперь вот принц нарядился знатным беем, принимая доклад в шумном порту, где легко затеряться. Признаться, не был уверен, что того стоило, а потому в первые дни только глядел на навязанное силой обстоятельств, недоразумение. Бледнокожий, сухощавый, высокий, но в мешковатой и грязной рясе, слишком юный для своего духовного сана тот самый монашек из посольского дома скорее был похож больше на огородное пугало, чем на потомка боковой ветви Династии. После того, как безропотно отдался в руки своих похитителей, а потом и первое отупение его прошло — он ни разу ещё не чувствовал на себе столько взглядов, и не имел с ними серьезных дел, постоянно чем-то интересовался и жизнью самого Нергиза в том числе. Словно пытался выяснить его прошлое. В голосе с безбожным коверканием слов, но не настолько, чтобы нельзя было разобрать, звучало такое неподдельное любопытство, с каким расспрашивают про диковинные, непонятные обычаи далёкой страны. Ага нахмурился, разглядывая профиль узника, сидящего к нему боком. Такое молодое и доброе с виду лицо: когда же успел накопить столько жестокости, чтобы не суметь понять, что есть то, о чем вспоминать не хочешь ? — Я — раб Властелина мира, султана Мурад-хана, это все, что следует знать… — в ответ наградил его презрительной гримасой. Не тебе судить о том, как смириться с телом, в котором теперь предстоит жить после потери части себя, смириться с тем, как бесконечный день вырос из бесконечной ночи, а та — из еще одного бесконечного серого дня, говорил этот жуткий оскал. Христианин поглядел на него без злобы и презрения, скорее, с искренним состраданием и печалью : — Можно быть рабом только одного господина – нашего Творца. Это — единственно возможный путь, и идти по нему — это так же легко, как дышать. Нергиз сцепил зубы так, что на несколько секунд углубления скул на его челе стали ещё резче. Увы, бесцеремонное дружелюбие первого и молчаливая скрытность второго мешала им обсудить вопрос с той жёсткостью и прямотой, которая одна лишь и могла породить между ними ясность. Несчастный скопец никому не говорит, что носит внутри себя костер. Было бы проще, повесь палач его на крюки за ребра. Он так сильно жаждет испытать хоть что–то сильнее происходящего сейчас кошмара. Он помнит всю боль, всю одиночество той недели. Одиночество недели без Айше-хатун. Эта боль вернулась к нему сейчас, вернулось и одиночество, только на сей раз они терзают его, вгрызаются в него изнутри, угрожая поглотить его целиком. Он умирал, получая надушенные записки сначала с просьбами, а потом и с мольбами о прощении, умирал, злой и уязвленный ее пренебрежением, убеждая себя, что не станет игрушкой в руках этой жестокой красавицы лишь потому, что желания сильнее него. Скупой на выражение эмоций, сухой на слова, подобный холодной воде из колодца, жалит нещадно. Но она заслужила. И все же, как ни бежал от этого, как ни говорил себе «нет!», все это время умирал, умирал, в то утро, когда начались сборы в Охотничий домик. Осунувшийся, волосы буйно торчат в разные стороны, будто он всю ночь теребил их обеими руками, и когда оборачивается к полячке, когда встречается с ней взглядом, блеск в глазах то ли обреченный, то ли безумный. А затем — потому что она больше не может так, не может оставаться здесь больше, не может быть перед ним уязвимой — поворачивается, зажимая вырывающиеся рыдания ладонью, выскакивает в дверь и бежит в свои покои. Постоянное присутствие рядом с ней мучило его не меньше, чем ее, и не счесть, сколько раз он уходил, измученный отчаянными попытками помешать предательской своей плоти представлять, каково было держать ее в объятиях. Ему стоило немалых сил, дабы не коснуться вновь прекрасного свежего личика и не обхватить желанные мягкие губы, крепко обняв девичий стан. И ведь не может даже осудить себя за гнев, ибо всесильный султан в тот миг для него не повелитель, а старик, злостный паук, что высосет все краски из хатун, его кулак сжимается, и Аллах пусть это всё просто закончится. Почему Всевышний, если и правда милостив и милосерден, вместо быстрого удара саблей выбрал для него мучительную рваную рану в живот? Нет, разумеется, его сердце не остановится в миг их расставания, он не перестанет дышать, едва Айше скроется из вида. Он просто угаснет, чувствует, как тусклая серость подступает к нему опять, протягивая свои щупальца. Станет бродить по летнему саду Топкапы, может быть выйдет в Птичий дворик, и память о нескольких драгоценных годах, что он был рядом с ней, постепенно сделается столь болезненной, что не сможет больше дышать от боли. Он станет бесноваться, не находя покоя, и однажды умрет, и тень ее будет держать его за руку. Утренние часы Нергиз потратил и надеялся прошмыгнуть во дворец, так уж выходило, что к своим тайнам добавились еще и чужие, приходилось шпионить и разнюхивать в интересах старшего шехзаде. Хранить секреты, лавировать и использовать информацию помогало здесь не только подняться по служебной лестнице, заработать бакшиш, но и сохранить жизнь. Множество факелов горело в коридоре, хоть была и не ночь, и это было странно. Его размышления прервал встреченный в коридоре собрат по ремеслу. — Лекарь предупредил, что ты остался последним… Газанфер-ага велел всем нам пройти осмотр. Ответил вышколенным полупоклоном, пряча досаду на лице. Все это было так не вовремя и воспринималось как личное. До сегодняшнего дня он успешно обходил расставленные судьбою ловушки, но здраво понимал — такое везение не вечно. И, тем не менее, с той невозмутимостью, которую окружающие в нем так боялись, растянулся на лежанке, откровенно не понимая, что именно искали теперь в его шароварах, одного раза хватило, как Османы туда залезли, растянулся, бесцветно глядя в беленый потолок и приводя мысли в порядок. Наконец, лекарь закончил, омывая руки за ажурной ширмой. — Все хорошо, можете продолжить службу, Вы сильны и здоровы, а вот шрамы на спине и груди, к сожалению, останутся с Вами навсегда…— Саид-эфенди не первый год пользовал в этом дворце, знал своих подопечных, а потому вполне честно вынес заключение, рационально полагая, что уж этот едкий, хмуроватый гордец и упрямец не станет безутешно рыдать от изуродованной спины. Заправив одежду и поблагодарив эфенди в рамках установленного церемониала, Нергиз покинул лазарет. Однако, он успел лишь дойти до лестницы в конце коридора, приметив, что из его каморки выходят двое, в одном из которых распознал прислужника Сафие-султан, вечно мельтешащего и мелко семенящего Бюльбюля. Происходившее было более чем странно. Госпожа явно что-то задумала, но почему же именно сейчас? Возможно, дело в той самой поездке. У них не вышло избавится от обоих сразу, и они придумали новый план – сделать это по одиночке с каждым? Вернувшись к себе и приперев стулом дверь, бегло оглядел комнатку, понял, что рылись в его вещах и нашли — футляр, в котором нарочито оставил письмо к наследнику шехзаде Джема, был пуст. Он же стоял, облокотившись о косяк, и ухмылка дрогнула на губах. Нет он не проиграл, не проиграет и лишь встал на ноги. Вопрос не в том, кто состряпал это злосчастное послание, а в том, у кого его найдут. Не сомневался, что верные султану янычары уже если до смерти запытали слуг в посольском доме – нет самих рыцарей тронуть бы не посмели, дипломатия слишком недешево обходится – то уж точно развязали им языки, кто приходил, сколько предлагал. О, как же иначе! Занимательные, поди, вещи рассказывают на допросах. Вся игра Мурада состояла в том, чтобы немного приструнить матушку, игра же Нергиза была куда сложнее – получить гарантии безопасности для себя и Айше. Так уж заведено было в гареме – чем слабее одна кадына, тем сильнее становится другая. И, действительно, как с удовольствием за несколько акче поделились стражи внешних ворот, конь государя пришел в Топкапы взмыленный, а Мурад, до срока воротившийся с охоты, чернее тучи прошел в свои покои, впервые не одарив вниманием приветствующую его толпу. На следующее утро преподать свой урок решил и главный евнух, под хлопки всех слуг спешно повыгоняли с сад с его цветочниками, павлинами, расхаживающих с важным видом. Но у железных дверей в сераль большинству стало плохо — на пиках торчали головы, тех, кто еще вчера был глазами и ушами Сафие, от них еще шел пар и капала кровь. Сам виновник этой расправы коротко вздохнул, смотря себе под ноги, но ничуть не жалея. Удовлетворенный воспитанием, но не слишком довольный, хранитель султанского ложа морщился, а затем остановил Нергиза на полпути и увлек в сторону. — Следуй за мной, ага, пройдемся… Я очень давно за тобой присматриваю, недаром говорят, чем тише омут, тем сильнее Шайтан… — сделал паузу, останавливаясь и опираясь на свою клюку — конечно наше положение исключает нечто подобное, и все же я вынужден спросить тебя. Ты любишь нашу Золотую госпожу с Севера, Айше-хатун? Нергиз замер, опустив взгляд, мрачно подумав, что у него нет выбора — ни сейчас, ни в принципе. Впервые говорил с кем-либо о своих чувствах столь открыто. Это было трудно. Словно признаваться в собственном безумии. Он долго молчал, прежде чем тихо ответить: — Да. Полуприкрытые веками, глаза старика не отрывались от него, пытаясь понять, нет ли чего такого, что мог упустить из виду как в прямом смысле, так и в переносном. — Любишь… как мужчина ? Несчастный вздрагивает: главный евнух попадает в яблочко и ещё раз проворачивает что-то в груди, однако скрывать что-то бессмысленно. — Да. Она не знает. Если придется, я и под пытками подтвержу невиновность хатун. Кончено. Осталось дождаться стражников. Быть может, они устроят показательный суд — пускай утешатся, лишь бы не затягивали. А место для него, видимо, с рождения уготовано в преисподней. Строгое лицо Газанфера-аги застыло. Отвернувшись, он нахмурился, как будто о чем-то крепко задумался, но когда снова начал, голос его звучал немного растерянно: — Любовь – это проклятие, она может дать человеку крылья и мгновенно обрубить их, да так, что непременно упадешь в бездну. Я беседовал с лекарем и полагаю, что может быть найдено… слабое утешение. Я бы мог перевести тебя в Эдирне, но полагаю, что сам не захочешь. Если поклянешься именем Пророка, что не уронишь честь гарема, а ваши отношения никогда не переходили черту дозволенности и не носят греховный характер, можешь остаться. Они говорили тогда еще не меньше четверти часа, появившийся случайным образом наставник убеждал его, что со временем ему удастся вырвать из метущегося разума тяжелую страсть, забыть то странное тепло, которое он как будто уловил в ее глазах, целуя ее и всепоглощающее торжество, что сейчас ярким чистым огнем горело в его памяти. И более того, Нергиз и сам понимал, что должен так поступить, чтобы не стать виновным в горе и позоре той, кого ему случилось по неосторожности полюбить, чтобы темные воды Босфора не сомкнулись над девушкой, когда их связь привселюдно обнародовали. Он сосредоточенно вновь и вновь прокручивал в голове состоявшийся разговор, гадая, что именно побудило мало питающего снисхождение к кому-либо Газанфера-агу на сделанный широкий жест, по всему выходило, что у старика имелись некие личные причины.