Счастье проклятых

Осень, которая началась так многообещающе, вдруг подарила Османской Порте весьма необычную погоду. Желтоватое небо отражалось в серо-буром море, стоял мертвый штиль и тишина, ничем не нарушаемая в течение нескольких часов. Даже птицы притихли и попрятались в свои гнезда. Маргарита ужасно себя чувствовала и пряталась в верхних покоях, пока молнии сухой грозы окрашивали небо странным оттенком млечно-пурпурного. Ближе к рассвету пролился короткий дождь, она свернулась калачиком под шелест капель, барабанящих по крыше и стекающих с карнизов. Все становилось таким запутанным... Ей было жарко, но она знала, что в комнате достаточно прохладно, потому что муслиновые занавески качал постепенно нарастающий ветер, тянувший из раскрытого окна. Девушка еще никогда не испытывала страсти или чего-то отдаленно похожего, и это ощущение сейчас приводило ее в оцепенение. Она сама не понимала, что приводило ее в такое возбуждение – казалось бы само положение Нергиза и понесенная им утрата весьма деликатного свойства исключали что-то телесное между ними и делали страсть евнуха и к евнуху простой смешной. Но отчего тогда ее пальцы крепче стискивают подушку, будто так может удержать Его навечно? В тот вечер язвили, стараясь уколоть друг друга, молча улыбалась ему, но потом эта улыбка сменилась прерывистым вздохом. Ее грудь вздымалась и опускалась над корсажем, воздух между ними стал густым и вязким. Зрачки в ее глазах расширились от переполнявшего княжну чувства. У нее вообще никогда не получалось скрыть свои эмоции от него, у нее не было всех тех лет, что провел при Дворе. С другой стороны, от его опыта мало толка, когда он с ней. Когда, как сейчас, друг перед другом, и некуда спрятаться. Если не могла сказать, то ей оставалось только приложить все усилия, чтобы прочел это на ней. И Нергиз видел это. Он не спускал глаз с ее губ. Он изучал их форму и изгиб, словно это была древнейшая и ценнейшая рукопись. Несчастный задыхался, его плечи сгибались под силой тяги, природу которой Маргаритка не понимала своим разумом, но чувствовала всей своей сущностью. Неужели ее жар все же сжег его? На секунду весь мир вокруг них смазывается, останавливается, превращается в ничто. На один краткий миг тихо счастлива, ощущая его касание. За один миг она принимает решение, становится смелой. Достаточно смелой, что обвить шею своего странного друга руками и не дать отстраниться. Достаточно смелой, чтобы принять один единственный поцелуй с его губ. А потом Жемчужина одергивает себя, поскольку отказывается верить и в то, что может быть так дерзка и неосмотрительно глупа, поддавшись увлечению в страшном мире гаремной вражды, забыв, что и у стен есть уши. «Кто я? Одинокая пленница, не имеющая права на выбор, или бесстыдная распутница?»— спросила она себя, но ответа не нашла. Они не подходят друг другу. Потому ,что годы их разделили, стерли все то, кем могли бы быть, потому что католичка и вероотступник, а женская красота не может ничего значить для скопца. Она ведь сама поймет это. Правда ? Опасаясь упасть в обморок, Маргаритка поспешила к окну, подставляясь под дождь. Волна прохлады ударила ей в лицо, и она, наконец, глубоко вдохнула, прикрыв глаза. Ее ноги слегка дрожали, а кожу покалывало, но голова вновь стала проясняться. Теперь, после того, что они с Нергизом и Розочкой обнаружили, ее мысли занимали рыцари-христиане самым подлым образом готовые продать собрата, а,точнее, участь венценосного бедолаги, этого неправильного потомка Османов, на которого объявили охоту. Разумеется, ей хотелось — нет, не так! — в том был ее долг спасти невиновного в грехах своих дедов, однако установленные в правила требовали такого декорума в поведении и общении, что волей-неволей озираешься по сторонам. Княжна целый день не могла найти себе места от тревоги. И в конце концов приняла единственно верное, как ей казалось, в данных обстоятельствах решение — написать письмо. Не обязательно даже его подписывать, главное, убедить адресата оглядеться на тех, кто его окружает, и… бежать, бежать из столицы. — Ты можешь спасти человеку жизнь! — Голос девушки опять взвился, но дрожал скорее от отчаяния, чем от ярости, сопровожденный истовой жестикуляцией: пожалуйста, пожалуйста, пусть ее защитник поймет. — -… и погубить твою….— хрипит ага, слова резкие, хлесткие, обидные, охлаждаются на устах, обращаясь в медленный, едкий яд. Они ссорятся, кричат друг на друга, и полячка бросается «трус!», ощущая, как вползают в разум щупальца чистого безумия. Но нет больше того тепла. Возможно, оно почудилось ему и тогда, в первый раз, когда он держал ее, такую легкую и податливую, в своих объятьях. А возможно, и было — от новизны. Она с отвращением сморит себе под ноги, и ненавистно ей то, что не теми эмоциями эта дрожь вызвана. Очевидно же, что Нергиз – прав, и ей стыдно за грязную игру, за то, что цепляется и ищет предлог, но по-иному невозможную связь между ними не оборвать. И она знает, какую боль ему это причинит, как загородит свои глаза от ее взгляда, чтобы не сумела заглянуть в его душу. — У хатун больше нет пожеланий на сегодня, которые я не сумел бы выполнить ? — вопрос звучит тихим шепотом в полутьме, но в самом тоне столько желчи, что мог бы утопить в ней весь Дворец. Впрочем, как ни кощунственно подобное сравнение, во всем остальном проявил выдержку, достойную святого. Полячке хочется замолчать, коснуться его, но нельзя. Иначе она уже не сумеет его отпустить. Ночь качает ее на своих волнах. Темно и тихо, и не понять, который час. То ли минуты проходят, то ли часы, то ли целые годы. Ее полудрему прерывает стук. Странно слышать стук в дверь в такой час, что сначала ей чудится, что ей это снится. Но стук повторяется, и сквозь дверь ее спальни доносится предупреждение главного евнуха — Госпожа, простите, для Вас есть сообщение от Повелителя. Жемчужина быстро надела платье-паутинку, не туго затягивая узел. Причесалась и собрала пряди волос заколкой с сапфиром. Отодвигает засов, прочищая горло : — Рада… Видеть Вас, почтеннейший. Маргарита вяло улыбнулась. Её всегда забавляло то, как Газанфер-ага прикрикивал на своих подчиненных, заставляя их работать быстрее. Здесь с этими бездельниками временами нет слада, а тут воспитывать целую ораву девиц-бестий, когда еще даже не все знают турецкого и понимают то, что от них хотят. После первых дней, когда любимец султана явился, чтобы карать ослушников, их отношения заметно выровнялись. Действительно, сколь много стоит своевременно направленная коробочка сладостей. С тех пор Газанфер обязательно навещал ее не менее одного раза в неделю, проверяя довольство фаворитки. — Падишах указал готовиться… Он отправляется на несколько дней на охоту и намерен взять с собой Айше-хатун. Девушка отвернулась и взяла кувшин — красивый, изящный сосуд из зеленого стекла. Чтобы успокоиться, она обхватила ладонями его холодную гладкую поверхность. Ох, многое она бы отдала, чтобы поглядеть, как бы изменился старик в лице, узнай, что она не верна ненаглядному, драгоценному Мураду! К тому же уезжать хоть на день было… опасно. Ее более опытной и куда более мудрой противнице нет дела до того, с кем проводит ночи венценосный господин, но власти из рук она никогда не выпустит. Эта женщина всегда имеет в руке опасное оружие. Интересно, что она совершила для того, чтобы стать первой? Знала ли она хоть минуту отдыха, хоть краткую передышку? — Смею ли я просить Вас об одолжении ? — она наклоняется, строя рожицу самого страшного заговорщика. — Думаю, всем было бы лучше, если бы к нам присоединилась Сафие-султан. Только Вы смогли бы убедить Повелителя в этом. Ее гость глубоко задумался, выдавая смущение. — Не каждая гезде пойдет на такое. Что Вы пытайтесь скрыть, госпожа ? — Я читала ваши книги, ага. Мусульманин обязан проявлять равную заботу о всех своих избранницах, и, во избежание ссор, ни одной не оказывать предпочтение, а, тем более, Предводитель правоверных . Иначе какой пример он подает своим подданным ? — Упорствовала бывшая княжна, радуясь, что пробудила в нем сомнения. — Вы же столько лет знаете главную кадыну и знаете, к чему все идет уже очень давно. Разве восстание янычар было случайностью ? То, что угодила в собственную же ловушку, вспоминает слишком поздно. Она начинает с того, что оставляет крохотную записку «Прости», в которую вкладывает жемчужную серьгу, и закусывает до крови десну, когда получает все назад. Её саму пугала эта зависимость. Но вместе с ним из мира будто ушли все краски. Еда не имела вкуса, потому что он не вкушал её вместе с ней. Прогулки в саду не доставляли удовольствия — потому что он не шел рядом, подставляя своё чело ветру. Тогда напрочь расписывает свой учебный альбом, выводя арабский завиток сотню раз. Альбом возвращается к ней с небольшой задержкой. До отъезда в Охотничий домик с Нергизом пересекались лишь раз, и тогда девушке подумалось, что Господу не понадобится приговаривать его к посмертным адским мукам — он уже в аду. Эти глаза. В них сухая безжизненная земля, они взывают к ней, потерянные в ночи, опустошенные, и она лежит на спине, глядя в потолок, крепко прижав к груди подушку. Сколько осталось часов? Сколько еще времени? От растрепанных нервов болит в животе. Сады загородной резиденции Османов были прекрасны. Жемчужина часто гуляла по ним, то смешиваясь с другими женщинами, то одна в двухколесном экипаже, влекомом двумя мулами. Портьеры коляски скрывали ее от посторонних взглядов, но сама могла любоваться цветами и деревьями, сверкавшими под раскаленным солнцем. Она ожидала таких прогулок — хоть самую чуть, но была ближе к Стамбулу, к тому, кого оставила в Топкапы — и побаивалась их: вдруг за поворотом аллеи появится султан? А это было возможно и весьма некстати, ибо, получив заветный платок, отказалась явиться, ссылаясь на естественное женское нездоровье, для надежности порезав ногу до крови. Но на что она рассчитывала, глупышка, когда предполагала, что Сафие оставит живым и невредимым того, кто увез ее далеко в провинцию ? Маленькая месть совершается тут же. Розовые кусты рядами обрамляли берег озера. Их листья настолько темные и блестящие, что солнце отражалось от них миллионами искорок. Они были ослепительной вспышкой в мире, полном серых размытых красок. Они были всеми теми словами, что она так и не решилась произнести. Шипы вонзились в ее руку. Маргарита отдернула ее, словно обжегшись о пламя, и отпрянула от куста. Ее руки теперь были покрыты длинными красными царапинами, а на кончике пальца, наткнувшегося на особенно острый и большой шип, собралась большая капля. — Осторожнее, хатун…— Девушка перевела взгляд на оказавшееся почти рядом лицо соперницы, обращенное к ней в профиль, та не шелохнулась, и могла беспрепятственно разглядывать почти не тронутую временем молочно-белую кожу красавицы одалиски, нарядный убор из бирюзы и золота. — Эти цветы не так просто даются. Валиде Нурбану, матушка Повелителя управляла гаремом в те годы, когда впервые оказались здесь, в блистательной Порте. Она научила Нас терпению… Выпростав кисть из -под длинного рукава, показала скрученную трубочку. —… и тому, что в жизни есть две вещи, более сладкие, чем любовь, — это власть и верность. Никогда и ни с кем не дели власть. Теперь Сафие позволила себе эмоцию, легкую хищную усмешку, глядя на изумленную полячку, взиравшую на перевязанную лентой трубочку – свое собственное письмо к европейскому наследнику шехзаде Джема.