Счастье проклятых

Солнечные блики вспыхивали в завораживающем танце на поверхности моря и слепили глаза. Близкий берег, на который накатывались ленивые волны, был почти не виден. Из узкого прохода улиц появились двое – худой и очень высокий мужчина, озираясь по сторонам, чеканил быстрый шаг и вел за собой юнца, щуплого мальчишку в традиционной одежде. Ну, по крайней мере, такое впечатление они производили на окружающих — Нергиз поморщился, в Топкапы быстро учишься этим несложным трюкам. Смерть Повелителя застала врасплох молодого скопца, он чувствовал, как рождается в нем смех, напряженный, по-своему больной смешок, ненависть не к своему господину, но к старику, за всё то время, которое тот провел в тесном уединении с полячкой, за то, что отобрал и продолжал отнимать, всё летит к Шайтану. В последние дни доходил до того, что вязкая темнота поднималась в глазах, восставало все внутри, и про себя давно все решил — сделай они что плохого с Айше, и султану не жить, вся Европа бы потешалась, что гордого потомка Османов убил какой-то презренный раб, а дальше — будет ли посажен на кол или брошен на съедение собакам — Нергиза мало заботило. Подсобрав плащ, мрачным взглядом он следил за идущей от ворот цепочкой без надежды прекратить эту безжалостную моральную пытку — девятнадцать гробов, никогда еще столько не выносили из этих проклятых стен. Тягучее, липкое ожидание опасности не обмануло, но не с отцом, а с сыном. Только что добившийся власти и в худшем кошмаре боящийся ее утратить, Мехмед приказал удавить всех своих братьев, их матерей и даже обычных наложниц царственного предшественника. Мышцы лица сводит судорогой, хатун дорога ему более, чем кто-либо, и только особенная любовь могла толкнуть его на подобное безумство – никто и никогда не похищал девиц из Топкапы. Рука евнуха сама потянулась к поясу, и осеклась, сжав воздух вместо стали. Бедолага досадно чертыхнулся, пожалев, что не оставил при себе один кинжал, хоть и не знал, на что он ему сдался сейчас, действовать надо тоньше. Мало-помалу толпа становилась все более и более плотной. В ней скользили бродячие торговцы, балансируя громадными деревянными блюдами, лежащими на тюрбане и деревянной табуреточке, привязанной к плечу. На этих блюдах можно было найти всякую всячину, фрукты, орехи, сладости и даже серебряные кофейники с горячим кофе, стоящие на блюдечке и накрытые чашечкой, а рядом — неизменный стакан воды, столь ценимой людьми Востока. И все же турки в этой части города были были достаточно редки, их отличали большие тюрбаны из белого муслина или сверкающего атласа, заколотые булавками, пояса, многократно обвивающие талию. Арабы с оливковой кожей толкались здесь в одной толпе с сардами и европейцами, одетыми по моде их стран. По большей части это были небогатые купцы, занятые прибрежной морской торговлей. В тесном переулке Нергиз пообещал, что непременно вознесет молитву Аллаху, когда все закончится, редкой удачей было выбраться им обоим сразу и живыми. Его спутнице пришлось закатать внизу штанины, настолько наряд был ей велик. Затем она заплела волосы в одну косу, перекинула ее назад и спрятала под рубаху. Намотав на голову тюрбан, она сдвинула его на лоб. — Мы в порту ? Но зачем, ага ? — красавица рывком подскочила к нему, за секунды преодолев расстояние в два локтя. Вместе с цепочкой осликов и израненных, усталых погонщиков они оказались на площади, мощенной черными плитами, усеянными грудами фруктов: фиников, дынь, арбузов, апельсинов, лимонов, фиг. На горизонте высился лес мачт. Действительно, высокий борт «Зульфикара» представлял собой отвесную стену, с которой свешивалась тонкая веревочная лесенка. Немалых усилий стоило уговорить капитана, коротышку с посеребренной сединой шевелюрой и колючими усиками, принять лишнего человека в свою команду. Звон монет все больше распалял его, и алчный перевозчик воздевал руки к небесам. Он выглядел именно тем, кем был — пиратом низшего сорта. Нергиз много размышлял над тем, что задумал и предполагал делать дальше. Разумеется, он хотел бы любить ее, как мужчина любит женщину, и ничего более. Потом несчастный быстро утихомирил разыгравшееся воображение. Глупец, на себя-то посмотри, да и хатун все твердила о своих рыцарях, что раньше становилось поводом для их нескончаемых стычек. Всевидящий разум глядел на него изнутри с презрительной усмешкой. Он подверг опасности её честь, её репутацию, её будущее. Привязался ли он к ней? Сделало ли это его уязвимым ? В какой-то мере, да, сделало. Но в то же время эта привязанность обратила ментальный взор на те уголки его собственной души, в которые он годами не заглядывал, похоронив там навеки, как казалось, способность сочувствовать, любить, проявлять нежность, ощущать радость. Но если это была истинная любовь — не простое какое-то желание, рождающееся в чреслах, которого у него и быть не могло — он должен был поступить именно так, как поступил. Освободить ее. Дать ей улететь. Позволить этой деркой девчонке с золотой короной пышных волос, венчавших ее гордую головку выбраться из ловушки, в которую ее загнала судьба. В лунном свете бледен и тревожен, словно призрак, и постарался придать голосу холодности, подавить совершенно лишнюю, проклятую нежность: — Этот корабль отходит сегодня в Крым, оттуда легко, если будешь умницей, доберешься до христианских земель… — тихо говорит, протягивая увесистый кошель, все то проклятое Аллахом золото, щедро рассыпаемое за услуги в гареме и добавляет: — Будь счастлива, Маргарита. Это прощание, понимает скопец, и не будет у нее больше Жемчужины с Севера. — Нет. Он издает странный сдавленный звук, и она оборачивается к нему ровно в тот момент, когда задыхаясь, оперся каменную кладку, будто одно это ее слово пытка для него. — Ты должна уехать! — некогда полные любви глаза сейчас превратились в два темных пустых угля, и взирали на неё темнотой. — В мой первый день, ты сказал, что откуда родом, уже не имеет никакого значения, Так, вот, прошлого больше нет! Там, за морем, меня никто не ждет и мне никто не нужен… — полячка цепляется за рукав его халата, молотит кулачками, но тщетно, ткань проскальзывает между пальцами, как и любой призрачный шанс, что все будет хорошо. — А теперь наберись смелости и перед лицом своего Бога, поклянись, ага, что я тебе не нужна, поклянись и гори в Аду за свою ложь! Нергиз поднимает подбородок, она знает, что он делает так, когда задета его проклятая гордыня. Потому что невероятный упрямец, он не привык признаваться в слабости. Сжимает зубы, до крови кусая щёку. Тёплый солёный вкус растворяет горечь, комом застрявшую в горле. Несколько мгновений молчания заканчиваются резким вздохом, и вдруг ее голос надламывается, тускнеет, и как тогда, в перед отъездом в Охотничий домик, хатун роняет голову в ладони, её чудесные косы рассыпаются ярким всполохом, плечи вздрагивают. И к нему возвращается разум, горечь их положения приглушается необходимостью утешить ее. Он привлекает ее ближе, сгребая в охапку, помогая найти желанный приют в кольце своих рук. — Я так скучала, Нергиз, была так несчастна… — отчаянно шмыгает носом, уткнувшись в его ключицу. — Успокойся… — тихо молвил он, касаясь виска, и, прикрыв веки, медленно вдохнул. — Никому тебя не отдам. Девушка по-ребячески выпятила нижнюю губу, тут же, впрочем, снова становясь серьёзной. На пути обратно они исчезли в просветах между слепыми стенами домов или пузатыми балконами уходящих на верх террас. Хорошенько поразмыслив, где бы ему устроить беглянку, до того, как найдет ей постоянное жилье, решился просить одну старую знакомую с базара, вдова ювелира жаловалась на одиночество и давно искала себе постоялицу. Ее падкое до сплетен доброе материнское сердце наполнилось жалостью к наспех сочиненной легенде о несчастной юной красавице, преследуемой родичами покойного супруга, и она настояла, чтобы Жемчужина пошла к ней в дом, где могла бы погреться у очага и подкрепиться горячей едой. Позже Айше старалась скрыть беспокойство, чтобы не пришлось говорить на неудобные темы. — Когда ты вернешься ? — она делала вид, что продолжала смотреть на своё отражение в мутном зеркале, хотя, на самом деле, ловила лишь его. — Держи вечером окно открытым… — едва слышно ответил Нергиз, представляя, что где-то в другой жизни, без всех этих условностей и проклятых обещаний мог бы дотронуться губами до кончиков её пальцев. Он нуждался в ней, быть может даже больше, чем она в нём. И знал, что пока это будет так, то их никогда не разъединят. — Мы же не будем лишний раз волновать Зихру-хатун? В гарем уже привели новеньких, девушки получили официальное уведомление, что их выдают замуж, у дверей возвышалась гора сумок, которые вот-вот должны были унести, некоторые рыдали, вторые прощалась с подругами. Церемониальные события, подобные этому, тщательно планировались, но султан отошел в мир иной неожиданно, что приготовления велись в спешке, и все оказались посреди неразберихи. Дворцовые распорядители кричали: «Ты иди сюда, а ты — туда» — и расталкивали людей во все стороны. — Иди за мной… — Газанфер пытливо и не очень довольно поглядел на явившегося под вечер младшего слугу. Вдвоем они перешли на мужскую половину Дворца. Этот был большой двор, где стоят на часах капиджи, представляет большой четырехугольник, вокруг которого идут густые аллеи для пешеходов, а по обеим сторонам бьют фонтаны. С левой стороны находится здание, в котором хранятся сокровища султана, направо расположены квартиры служащих и конюшни. Сегодня двор наполняли недавно отрубленные головы, торчавшие на пиках и постоянно напоминавшие о том, что последует, если не хранить верность Падишаху. — А, это ты, мой верный ага! Да, Газанфер, можешь идти… — возвращаясь с ночной молитвы, Мехмед неожиданно, словно насытившись чужими страданиями, добр, делает знак янычарам убираться, и теперь с некоторым весельем смотрит на Нергиза, но выглядит это так, будто ему сейчас в спину воткнут кинжал или уже держат холодное лезвие у его шеи. — Пройдемся ? Многое изменилось за эти дни… Напряжённый голос, опущенные вниз гордая голова и плечи, поджатые губы, а тело — вечно натянута до предела тетива лука, вот и все, что может раб, дабы не вызвать лишних подозрений. Комментарии : 1) Поговорим о жизни вне гарема, раз уж наша Жемчужина оказалась почти на свободе. Внутри двух основных групп османского общества возникло строго регулируемое разделение на ряд категорий, различающихся по основным занятиям, образу жизни, религиозной принадлежности и даже форме и цвету одежды. Так, податное население делилось на мусульман и немусульман, горожан и сельских жителей, оседлых и кочевников. В Османской империи не было феодалов. Конечно, отличившиеся в боях своей храбростью воины получали от султана земельные наделы, называвшиеся тимаром. Однако эти землевладельцы — тимариоты — не были феодалами в чистом виде. Они получали землю в пользование на период несения ими государственной службы. Тимар не мог быть продан, подарен или передан по завещанию. После смерти тимариота султан мог оставить землю наследникам умершего лишь в том случае, если они тоже находились на службе. А мог и не оставить. В османском обществе никогда не существовало каст, как в Индии, или классов, как в средневековой Европе. Не было в Османской империи и крепостных крестьян. Человек из социальных низов мог добиться высочайших постов в государстве. Институт рабства был вполне легален, но положение рабов очень сильно различалось. Согласно законам ислама, обращать свободного мусульманина или мусульманку в рабство запрещено. Это положение и стало отправной точкой для налаживания бизнеса на торговле невольниками – мужчинами и женщинами, которых привозили после захватнических набегов. Однако, в отличие от других систем рабовладения, законы Шариата предусматривают наличие у раба определенных прав, в том числе на пищу, жилье, одежду, имущество. Белые евнухи были самыми дорогими рабами, потому что уровень смертности иногда после операций достигал порой 90%. Среди рабынь наиболее ценились славянки и черкешенки.