Счастье проклятых

Кончилась осень, наступила зима — пора бездействия и коротания времени у очага в ожидании более светлых дней и ясной погоды. Несмотря на холод, беспрестанные дожди и потоки грязи на улицах, образовавшие зловонное болото, Маргаритка чувствовала себя счастливой. Никто не поднимал ее с постели среди ночи. Никто не хлестал ее по рукам за опоздания и медлительность, не заставлял жить по другим обычаям и по чужой вере, не грозился убить и никто не подсыпал яда. В Топкапы время не текло, оно, словно пустая ваза, ждало наполнения. Каждый день своей чередой шли трапезы и занятия, после чего следовали переодевания. Менялись времена года, напоминая о том, что у погоды есть свое расписание: платаны покрывались зеленой листвой, затем вдруг сбрасывали с себя все; тюльпаны, гиацинты, гвоздики и розы резвились в озаренных солнцем садах, затем исчезали в холодной жесткой земле. С Босфора дули теплые ветры, затем их прогнали ледяные, и так до тех пор, пока над тобой не совершат последнюю молитву. Однако, нет нужды спать с одним открытым глазом, внимательно смотреть, что ешь и пьёшь, тому, кто уже мерв… хотя бы для своих врагов. Итак, Маргарита больше не наблюдала за происходящим из своей красивой золотой клетки, не спала в надежде хоть когда-либо проснуться, а жила так, как ей нравилось. В новом доме царили чистота и порядок, ювелир оставил процветающее производство, но по объемам оно значительно уступало прочим мастерским Большого базара. — Мне всего этого будет очень не хватать… — печально вздыхала хозяйка, проковыляла назад к лавке и осторожно опустилась на нее. — Даже заболев, мой Махмуд не уставал работать, и когда слег... Мы начинали на пустом месте во времена султана Селим-хана, упокой его Аллах, и стали лучшими во всем городе. У княжны сдавило горло. Она раз двадцать слышала подобные сантименты, но раздражения не выказала. Возможно, лет через сорок она, как будет вот так же жаловаться своей молодой преемнице. При этой мысли красавица поежилась. Она усадила Зихру-хатун в углу, подала ей сладости и, льстя старушке, стала выпытывать у нее сотни разных мелочей. Хотя вдова была занудой, она обладала огромным жизненным опытом, и девушка не собиралась из ложной гордости вредить себе. Ей только не хотелось, чтобы у нее над душой постоянно стоял надсмотрщик, наблюдающий за каждым ее движением. — Значит, мусульманин может совершить никах с неверной ? — с надеждой спросила она. В глазах Зихры вспыхнули тусклые насмешливые огоньки. — Да, если оба – свободные люди… Получив ответ, Маргаритка сцепила пальцы, собравшись вся в комок, такой же тугой, как и мучительный узел, завязавшийся у нее в животе. Ей не хотелось думать, потому что раздумья непременно заставили бы ее понять, что она в безвыходном положении, и это вселило бы в нее панику. Пока она играла отведенную ей роль и верила в собственное благополучие, на душе у нее было спокойно и уютно. Но вот ее вера поколебалась, грозя и вовсе исчезнуть, и она была в смятении. Нергиз их навещал в те краткие часы досуга, когда ему удавалось миновать все лабиринты Дворца, но соседи в квартале были, к несчастью, не слепы и не глухи. То, что она видела перед собой, было слишком для ее забот. — Я позабочусь…— спокойно прозвучало за ее спиной. И он ушел на всю ночь. Она так и эдак крутила эту мысль о никахе, гадая, что здесь можно предпринять, ведь султан никогда не отпустит своего раба, настолько приближенного к тайнам, мул должен работать, тащить поклажу, погоняемый кнутом, мечтать лишь о пище и отдыхе, впадая в поверхностный легкий сон и пробуждаясь от любого шороха. В конце концов Нергиз вышел к ней из темноты, как всегда, беззвучно, неведомо откуда, наклонился, Маргаритка поднялась на носки — одним движением они нашли друг друга. — Дай мне месяц… Объятия их стали крепче, но приходилось сдерживать закипавшую страсть, скорее всего, именно самообман заставлял Нергиза медлить — часть его все же хотела хоть одним глазком взглянуть, насколько прекрасно ее изящное тело, изгибы которого ему удалось нащупать за все те разы, когда он касался девушки, держа ее на руках или обнимая девичий стан. Все же, как бы Османы ни старались искоренить все человеческое, несчастный оставался почти мужчиной, которого волновал вид женского тела. Сама красавица постарался скрыть усмешку. Совершенно очевидно, что стрела Купидона, как говорили древние, глубоко засела в сердце скопца и от нее все его мучения. Недавнее признание заставило Нергиза напрячься всем телом; его лицо было задумчивым и насупленным, а голова столь низко опущена, словно ему жутко хотелось спрятаться от всяких взглядов в тени своего черного капюшона как прежде. Она видела, как остро отозвался о прошлом — значит, в этот раз его речи были правдивы, она ведь хорошо знала его манеру, перенятую от турков, подслащать лекарство там, где ему нужно. Молодой слуга всегда был довольно скрытен, и девушка никогда его не упрекала в этой черте. Ей было сложно вообразить, как погиб бедняга Витторио Дзиани и была ли в том вина Нергиза, но если бы это было не так, определенно не выглядел бы сейчас, словно ждет приговора на страшном суде. Она чувствовала его доверие в тот момент искренности и никогда не стала бы требовать больше, чем ей рассказали. Для похода на рынок заставил Жемчужину надеть фериду — тяжелый черный покров. Жаркие дебаты возникли по этому поводу, и евнух праздновал победу. Она увернулась от его попытки даже не обнять — положить руку на плечо. Это было так на нее похоже — и все равно положил бы руку ей на плечо и в этот раз, и в следующий. — Я чувствую себя покойником, вышедшим из гроба! — сетовала Маргарита, одевая темный «саван». Он нежно прикрыл ладонью ее рот, призывая к тишине. — О, Аллах, ты капризна как ребенок! Маргарита скривилась, пряча лицо под чадрой. Но ее упрямый носик все-таки торчал наружу. При первом же взгляде на торговую площадь у нее перехватило дыхание. Пестрота зрелища и какофония звуков ошеломили ее. Сотни людей, разнообразно одетых, говорили одновременно, и чаще всего на разных языках. За исключением закутанных в белое и в черное женщин, все остальное на этом базаре переливалось всеми цветами радуги. В лавках и на рыночных прилавках были выставлены товары : стеклянная посуда, включая всевозможных цветов кубки, великое множество разнообразных сияющих гладких безделушек. Там же продавали и восхитительно яркие, потрясающей огранки бусины для четок, и великолепные кружева с изящными, утонченными узорами, восточными шелками, тончайшей шерстью удивительных тонов, хлопком, льном, отличными образчиками вышивки и разнообразными лентами. В одной из таких неприметных лавочек княжне почудилось, что за ней наблюдают. Изобразив, что занята разглядыванием товаров, медленно приблизила к себе зеркало, чтобы проделать свой любимый фокус – кто бы за ней не следил, он проявится. Отражение поймало незнакомку в белом полотняном уборе. Из-под подола платья, как заметил быстрый взгляд Маргариты, выглядывали две маленькие туфельки, обильно украшенные золотым и серебряным шитьем. В угасающем свете дня она видела, что морщинистое лицо приобрело ту невыразительность, которую часто придает старость, ее кожа приобрела жирный серовато-желтый оттенок, который иногда имеет несвежий сыр. Спрятавшись за нарядными платками, Маргарита схватила розовую ладошку прислуживающей у торговцев девочки-мулатки и вложила несколько акче: — Выведи меня скорее с черного хода! Попадались лавки, торговавшие исключительно специями, местечки, где продавались лекарства и зелья, фонари и оружие. Уставшие от торговых дел попивали кофе или сладкий шербет, поглощали вазочки с лукумом, обсуждая дворцовые новости – великий султан казнил своего визиря Ферхада-пашу! Говорили, что этот предатель даже осмелился просить свою настоящую госпожу, Валиде, добиться для него помилования, и что его голову разрубили как качан капусты. — Подожди… так Ферхад-паша ? — У Жемчужины трепетали ноздри. — Да, так было нужно. Пойми – это очень опасные игры… — Нергиз одарил ее колючим и ослепительно белым оскалом. Топкапы повязал их всех по рукам и ногам, но говорить об этом вслух не стоило. — Тогда не играй в них! Ее кольнуло изнутри — что там, в несчастную вонзились сотни ножей. Полячка стиснула зубы. Когда на обратном пути вновь окунулись в рыночную кутерьму, внезапный всплеск людских голосов привлек их внимание. Бесшабашный всадник в маске, страшно рискуя, мчался по узкой, заполненной народом улице. Прохожие и зеваки с воплями шарахались от него. Взбешенный малейшим движением, конь стремительно атаковал, пока противник не будет повержен. — Беги, Айше! Беги! — хриплый крик Нергиза должен вывести из оцепенения девушку, чей взгляд был словно загипнотизирован видом поднятого на дыбы жеребца. Небольшой поворот головы, и все ее внутренности проваливаются куда-то глубоко вниз. Сильный удар вырывает ее из под копыт, спасает от участи быть растоптанной. Она летит рядом с тем местом, где изломанной, должно быть, куклой застыл тот, чьё существование стало ее смыслом. И вдруг почему-то исчезают все страхи и сомнения. Просто Маргаритка чувствует — случится что-то непоправимое, если она сейчас не успеет. Бесконечное мгновение не удавалось понять, это ее рука так горяча или рука скопца уже остыла. — Я не умру… — проговорил он, кашляя, садясь, и чуть улыбнулся. — Обещаю. — Я бы тебе не позволила, ага. Опять сбежать от меня хочешь? — наклонилась низко-низко и прижала свои тоненькие пальцы к его губам. Возле них толпились горожане: кто пришел поглазеть, кто посплетничать, кто возмущался, что всаднику дали так просто уйти, кто-то предлагал помощь — каждый в согласии с совестью. Поднимаясь с земли и оглядывая себя, полячка осознала, что едва не потеряла свое облачение, ткань сползла, отрывая чело. Краем глаза ухватила свою новую знакомую из лавки с тканями и шепнула Наргизу, прося резко не оборачиваться. — Дела плохи, это — еврейка Эсперанца Мальхи, кира, помогающая Сафие… — раздраженно дернул ртом. Комментарии : 1) В исламе брак называют словом «никах». Да, религия не поощряет брак с иноверцем, но в исключительных случаях разрешает мусульманину никах с христианкой. В отличии от средневековых европейских правил, где брак считался заключенным только после венчания и консумации (то есть физической интимной близости мужа и жены в первую ночь), и без консумации принавался недействительным, ислам не ставит таких правил. Таким образом, в теории, получив свободу, Нергиз мог бы заключить никах. Османская история знает примеры, когда дворцовые евнухи после отставки женились. 2) Ферхат-паша - государственный и военный деятель Османской империи, дважды занимавший великого визиря. Был сторонником Сафие-султан, не пользовался успехом и настроил против себя янычар. С восшествием на престол Мехмеда Ферхат-паша продержался на посту меньше пяти месяцев При снятии с поста от своих друзей он получил известие, что султан отдал приказ о его казни и тайно отправился в Стамбул, где укрылся на своей ферме в Метрисе. В Стамбул он явился к валиде, Сафие-султан, которая его поддерживала. С её помощью он надеялся переиграть соперников и добиться прощения султана. Однако Мехмед был убежден, что его мать считает правительницей себя и отменяет его приказы. 3) Из-за изоляции женщин гарема султана от мужчин и внешнего мира, мужчины-торговцы не допускались в гарем, и сложился обычай, когда их жёны входили в гарем в качестве посредников, демонстрируя товары потенциальным покупательницам. Эти женщины назывались «киры», часто были еврейками, которые, будучи немусульманками, не подвергались такой же гендерной сегрегации, как мусульманские женщины, и поэтому могли выступать в качестве посредников. 4) Эcперанса Малхи — османская деловая женщина еврейского происхождения. Она была влиятельной фавориткой и кирой (бизнес-агентом) Сафие-султан. Эсперанса Малхи, что было обычным для киры, стала доверенным лицом Сафие-султан, а её задачи вскоре расширились от посредничества в приобретении товаров до посредничества в других денежных операциях, а затем и до решения других вопросов, касавшихся отношений Сафие-султан со внешним миром. Когда та стала носить титул валиде-султан, собственное влияние Эсперансы Малхи достигло своего апогея. Ёй была доверена политическая и дипломатическая переписка между Сафие-султан. По имеющимся сведениям, Эсперанса Малхи пыталась склонить Сафие (а через неё и султана) к политике, направленной против Венецианской республики.