Счастье проклятых

Нергиз едва неслышно расхаживал по небольшому коридору в попытке сдержать мучительное нетерпение. Время словно нарочно тянулось все медленнее, сжимая внутренности от нестерпимого напряжения и разжигая в груди яростное негодование. Молодой слуга досадно пожимал ладонями — до жути хотелось посильней садануть кулаком по стене. Однажды уже стал приманкой в смертельной ловушке дворцовых интриг, и вновь это повторилось, ему противостоял бесчестный, беспринципный враг. Значило ли это, что у него самого развязаны руки? Мучительно сведя брови, потер переносицу и изо всех сил зажмурил веки, мрачно подумав, что у него нет выбора — ни сейчас, ни в принципе. Несчастный не мог противиться внутреннему зову, когда все его нутро так жаждало быть с ней, его личной маленькой гурией, сбежавшей из райского сада — касаться ее ласковых рук, обнимать хрупкий девичий стан, перебирать мягкие распущенные пряди, слушать ее тихий нежный голос, увлеченно ведающий обо всем на свете. Ему нравилось, когда Айше, утомленная тяжелым днем, засыпала в его руках и позволяла хранить ее сон до рассвета, пока дела не призывали его в Топкапы. Запах цветов дурманил его, ослаблял крепкую хватку напряжения и в тот же час затягивал тугой узел в животе, пробуждая давно забытые чувства. Ему все чаще хотелось целовать ее, открыто, без боязни яркого дневного света и опасений, что кто-то увидеть их и донести. Он не мог не глядеть на ее губы всякий раз, когда она говорит о чем-то или же задумчиво касается их пальцами. И тем тяжелее было одергивать себя, вспоминая, кем сам является, и какую клятву дал именем Пророка и всячески пресекать подобные нескромные мысли. Увы! — связаться с ним оказалось вечным побегом в пустоту для княжны, в отличии от других, не мог ей предложить даже видимую законность положения. Он не был свободным и не был мужчиной в полном физическом смысле этого слова, и со временем надлежало смириться, довольствуясь звоном акче в мешочке за поясом и несметными попытками заслужить милость Падишаха, с запугиваем обитательниц гарема, чтобы те боялись лишний раз приблизиться, зная, с каким хладнокровным безразличием наблюдает их из тени. Но вместо этого с присутствием рядом своей подруги еще больше вдохновлялся бороться за своё право жить. В покоях, несмотря на разожженный камин, было сыро и зябко. Эта сырость, казалось, проникала в самую душу, разъедала ее, как проказа, наполняла мутным зловонным духом болот, дрожью, от которой сводило челюсти. В последние дни султан, будто уходя от ответа за историю с главным визирем, не принимал свою валиде, неизменно посылая к ней осваивавшего дипломатическое умение вежливо отказать Газанфера. Он ненавидел сомневаться — пожалуй, еще больше, чем ненавидел собственный страх. Его страх был не таким, как у других. Его страх, происходящий от утраты власти, был кровавым, как последний путь тех бедняг, над головами которых заносили острые кривые сабли, не ведал ни границ, ни пределов — так же, как и прочие страсти, участницей которых становилась черноокая фаворитка Халиме. Самому Нергизу такая возможность настроить венценосного сына против матери, убеждая первого, что именно от воли султанши все еще зависело, останется ли Мехмед на троне, или же его заменят более перспективным кем-нибудь, давала преимущество. — Но ты же, наверное, что-то придумал, мой верный ага! — государь улыбнулся, однако те, кто имел несчастье прислуживать ему, знали, что подобный ласково-угрожающий тон не сулит ничего хорошего. Повелитель слушал его, полузакрыв глаза — с обычной гримасой, выдающей пристальное внимание за ленивый полусон. И к этому евнух, глядящий, как всегда, чуть исподлобья, с той совершенной невозмутимостью, что ею можно было вскрывать жилы, был привычен. Теперь он ожидал во дворе лагеря сипахов. С приближением вечера темные налитые облака плотно затянули небо, предвещая сильный ливень, и это поднимало липкий, холодный туман. Прикидываясь дыханием, он валил изо рта и путался в мыслях. Над городом стоял запах войны — мужского и конского пота, стали и дерьма. Туже затянув кушак, Нергиз привалился лопатками к стене и скрестил руки на груди. Почему ничего не предпринимает Сафие, спрашивает ночную темень, но та молчит, и остается недвижимой, и ее покой пока не нарушен шелестом вынимаемого из ножен кинжала. О чем, о чем же думает валиде? Вот я, враг твой, расскажи всю правду, убей меня. — Эй, братья, да никак к нам сам шехзаде из Дворца пожаловал! — оторвавшись от игры на матраках и, одновременно, хорошей тренировки, один из воинов его приметил шутливо сделал знак приветствия в сторону гостя. Вокруг раздался дружный сиплый хохот. Нергиз, взмахнув краем плаща, с демонстративной картинностью сел, расслабленно откидываясь на спинку с геометрической резьбой: даже если этот наглец почувствует, что он нервничает – это не должно читаться в языке его движений. — Ну раз ты таковым меня считаешь, то и приказы должен исполнять. Вот что, мне позови! — Я смотрю, ваше племя только и может, что языком молоть, совсем, как женщины….— сипах ухмыльнулся, однако, с не менее кислым, чем апельсин, выражением лица, покрутил ус. — Да, но похоже, что мой язык ядовит, раз ты так волновался, ага…— не сдавая позиции, пришелец в ответ сощурился. Окружающие, прежде наблюдающие за схваткой евнуха, с изяществом и вкусом показавшего, что ничуть их не боится, и ротного офицера., сыграв в переглядки, расступились, занимая обе стороны. — Уймитесь, ослы! Лучше проверьте — наточены ли ваши сабли, вымыт ли казан — или проверю я! — с перил террасы у ним спускался, по-хозяйски, чеканя каждый шаг, командир отряда — Джамаль-бей. Подойдя ближе, он положил руку на плечо скопца, держа вторую на рукояти меча: — Ты уж прости, гостеприимством мы не отличаемся. Обмен любезностями с привкусом ожидания — это должно было стать привычным ритуалом для тех, кто виделся последние дни даже слишком часто, и разговаривал — ни о чем, скрывая за фресками ладно подогнанных слов действительно важные сведения. Мелкое каменное крошево похрустывало под их подошвами. Опытный вояка, поддержавший Мехмеда еще в бытность того османским принцем, и вместе с ним прорубившийся в Топкапы во время мятежа янычар, бей погладил каштановую бороду и поглядел на горизонт: — Ты слишком спокоен для человека, решившего утопить город в крови… Любой бы другой на месте Нергиза вскинулся бы, протестуя. Или хотя бы дрогнул — губами, бровями. На лице же молодого слуги не отразилось ничего. Только скрещенные руки сжались еще сильнее. Все верно, годы отделяли его от мальчика, только что привезённого в Стамбул, не имеющего лгать, но старающегося держать себя, годы научили его кое-чему, тому, что любые стены — это темница, любые обязанности — непосильный груз, призванный прикрывать желание одних использовать других. Ход был безупречен — если один из людей киры нападет на правоверного, не так уж важно, кто первым начнет, это поднимет бурю, которая сметет Эсперанцу Мальхи. Кто бы устоял, имея такое оружие и надежду свалить с доски сразу две фигуры? Нергиз не смог. Он клюнул, как рыба на скатанный из хлебного мякиша шарик на свою собственную ложь, заглатывая добычу вместе с крючком. — Похоже, что и Вы стали политиком, бей… — привычно изощряется в остроумии, и ничто в нем не выдаёт пережитого, ничто не указывает на горечь, ощущение, что всё идет наперекосяк, немощь перед собственными, глубоко притаившимися демонами. — Ночь предстоит длинная и …опасная. Тебе лучше остаться здесь, устроим в одной из казарм. Мои львы достойно получили по носу, усвоили урок — тебя не тронут! — Джамаль по-отечески потрепал, кивая в сторону ряда резных дверей. Евнух поднял пытливый взгляд, было ли это предложение искренним, или ловушкой, очередным намерением султана его испытать, приставить к нему охрану, обманчиво любезный тон, бесконечные допросы? И его отсутствие здесь, облепленного своими пашами, как вредоносными тлями, ничего не меняло. — Для меня большая честь — разделить с вами кров… — сделав паузу, выдавливает некое подобие улыбки, говорит правду, ну почти правду. Рухнув в бездну спиной вперед, проще всего — забыться, но и это было ему не под силу. Он хотел уснуть, и проспать все время, остающееся в его сжатых кулаках, но даже не попытался — все равно бы ничего не вышло. Ночи бежали от него и манили его — а сон никогда не было просто укротить, набросив аркан ему на шею. Все-таки, несмотря на примирение, радушные хозяева решили не оправлять в общую спальню, а отвели отдельную комнату — Нергиз окинул взглядом чуть рассохшуюся, но по виду прочную мебель, добротный очаг, вязанку дров рядом с ним. За мутными рыбьими окнами бродили тени — жители нижнего города шли по своим нехитрым делам. У него бывали жилища и похуже и постели пожестче. Но кое-чего решительно не хватало. Кое-кого. От мысли об Айше, о ее подсвеченной румянцем коже, золотистых на солнце прядях, струящихся по плечам и спине, горло сжималось, не пропуская ни вдоха. Так ощущалась не скорбь — и уж точно не покорность. Только решимость. Забытье было дальше, чем когда-либо, а шаги — быстрее. Нергиз давал себе полный отчет в том, куда направлялся, и чего желал, ведь сейчас, когда небо могло вот-вот потемнеть, это было так очевидно и так просто. — Не думал, что ты к нам присоединишься, но раз так, держи…. — уже знакомый ротный офицер скривился, будто осматривая самого нерадивого ученика с головы до ног, но потом склонился, передавая оружие. — Знаешь, как бить ? Нергиз не первый раз держал ятаган, умел драться, но, к сожалению, не так хорошо, как того требовала ситуация. Он не был воином, не был разбойником, но всего лишь рабом, а теперь еще и становился интриганом. Обнаженные сверкающие клинки были у них наготове, и они проезжали сквозь толпу, что плотным кольцом сомкнулась вокруг колесницы. Поднятые, оторванные от своих привычных забот, горожане образовали внутренний круг, и всякий, кто осмелился бы подойти ближе, был бы сражен чернью, обратившейся в тысячеглавое чудовище с одной мыслью и одной целью — убивать. Что там происходит, увидеть было трудно, иное дело — услышать: слухи расходились, как щелок в воде. «Во имя Аллаха, у-у-у!!», «Сипахи, воины ислама, чего вы медлите?!!» Вдруг толпа разразилась воплями, зашлась от восторга, и с крыльца осажденного дома четверо крепких вытолкнули парнишку. Правую кисть ему отрубили и швырнули в толпу, и, пока она летела, из нее брызгала кровь; кто-то подхватил обрубок и швырнул дальше. Мальчик был худой, костлявый, с длинными грязно-бурыми волосами; лицо его, залитое кровью, уже опухло от побоев. Ему сломали нос. Рука его была вытянута, рот непонимающе приоткрыт. — Это — щенок иудейской ведьмы! — казалось, что за спиной дворцового евнуха свои волны несет кипящее море ярости. Все жаждали крови и кричали. Сердце Нергиза бешено колотилось, он знал о каждом своем грехе и помнил, какое наказание ждет его в конце. Вся его жизнь была пеклом на земле, словно наказанием за то, что отказался от того, кем он был рожден, от имени и прошлого. Он каждый миг претерпевал войну — войну меж догмами веры и голосом чутья, меж собственными мыслями и чужими речами, меж необходимым и правильным, меж правдой и ложью, мечтой и иллюзиями. И каждая эта битва была страшнее другой, такой, что даже плеть палача оставляла меньше рубцов на коже. Казалось, терзания эти не кончатся, пока не разорвут его в клочья. В голове мелькали образы: член семейства Мальхи, пусть даже и невинные, или золотая девочка с Севера, Жемчужина, в оковах, в мучениях, брошенная на произвол судьбы. А он не мог прийти к ней на помощь. Комментарии : 1) Сипахи — воины лёгких верховых отрядов и составлявших в 15–18 вв. одно из 6 конных соединений (бёлюков) постоянного войска Османской империи (капыкуллары). Во время мобилизации каждый десятый сипах оставался дома для поддержания внутреннего порядка в империи. Остальные распределялись по полкам-алаям под командованием командиров-черибашей, субашей и офицеров-алайбеев. В XV - XVI вв. численность конницы сипахов насчитывала около 40 000 воинов. Более половины из них были выходцами из европейских провинций империи (Румелии). 2) Эcперанса Малхи — османская деловая женщина еврейского происхождения. Она была влиятельной фавориткой и кирой (бизнес-агентом) Сафие-султан. Эсперанса Малхи, что было обычным для киры, стала доверенным лицом Сафие-султан, а её задачи вскоре расширились от посредничества в приобретении товаров до посредничества в других денежных операциях, а затем и до решения других вопросов, касавшихся отношений Сафие-султан со внешним миром. Интересы еврейки Эсперансы при султане Мехмеде III лоббировала лично Валиде. 3) Сипахи, действительно, подняли бунт и требовали выдать им хитрую киру Эсперансу. Власти этого не сделали, но бунтовщики смогли поймать помощницу Сафие, убили киру и ее сына.