Счастье проклятых

Проклятье Нергиза возрастало в той мере, что он любил свою золотую девочку с Севера совсем не братской, но всепоглощающей любовью. И даже в разы сильнее той, когда обычный мужчина любит женщину. Он чувствует, нет, пожалуй знает это, когда прокрадывается в окно хатун, и садится рядом, обнимая ее фарфоровую маленькую фигурку, когда она кривится и требует, чтобы он никогда больше так не делал, чтобы он сказал ей, что случилось с Эсперансой Малхи. Над городом стояла серая дымка после многочисленных пожаров. Царили разрушения, пустота, тяжесть. Жители вяло убирали последствия нападения. Где-то ещё валил густой дым. Земля под ногами была затоптана. Из каких-то районов ещё выносили трупы. Айше поднимается, обходит гостя по кругу, слегка касаясь его рукой, а он следит за каждым ее движением. Но она поворачивается к нему, и ее безучастные слова холодной неприятной сыростью тушат вспыхнувшее в нем пламя. — А ты для меня? Кто ты мне, Нергиз-ага? Прежде чем ответить на этот вопрос, подумай, что значит доверие и как много от меня скрываешь. Они встретились взглядами. Глаза у нее оказались темнее и глубже, чем всегда полагал евнух — а может, это все игры теней и света. — Ровно столько, чтобы сохранить твою жизнь, если однажды все откроется… — его пальцы на ее талии сминают девичью кожу. Не больно, но ощутимо. На самом деле не стремится причинить ей боль, просто зримо, так упрямо настаивает на своем. Они играют. Снова. И сейчас эта игра опаснее, чем все остальные. Будет поздно, если он поддастся, не смолчит о том, чего она действительно заслуживает знать, и тем самым погубит её. Нергиз совершенно точно не хочет так рисковать. Он рывком повалил ее на спину и зажал рот ладонью. — О, Аллах! Ну что ты за упрямица! Она впилась зубами, вывернулась и села. — Почему ты так поступаешь? – пробормотал он её в шею, поглаживая по волосам. — Потому что мы обречены… – шепотом объявила полячка и вдруг резко развернулась и посмотрела на него в упор.— От этого знания хочешь меня уберечь ? Девушка прижимается к нему всем телом, разбавляя цветочным ароматом вкус горькой правды, ближе, сильнее, больше. У них обоих бешено колотились сердца… Огонь в камине пылал во всю мощь, одного взгляда на высокие окна было достаточно, чтобы понять, что уже рассвело. На мгновение он прикрыл веки, наслаждаясь тем малым, что ему было позволено, в тайне радуясь, что даже под страшными пытками ему не вырвать из памяти изящные изгибы девичьего тела, освещенные в полумраке пламенем свечи. Во сне красавица протянула к нему руки, безмолвно прося помочь ей, и Нергиз тут же взял ее за локоть и неосознанно протянул руку, касаясь другой ладонью нежной щеки, прежде чем вынудил себя развернуться и направиться ко входной двери. — Мне правда надо идти, Айше… Он только успел возблагодарить Всевышнего за то, что это случилось за порогом дома. Из угла, один за другим словно мрачные тени просачивались янычары. Это были сильные воины, кровожадные и безжалостные. Повинуясь инстинкту самосохранения и надеясь, хотя и слабо, что это какая - то ошибка, Нергиз попытался хотя бы как-то защититься — увы! — поединок был изначально не равен. Обуреваемый ненавистью, мощный, должно быть, командир встряхнул пленника, а потом ударил, что в глазах на мгновение потемнело и, евнух извивался и кашлял, сползая вниз. — Презренный пес! Именем Повелителя ты арестован за измену шариату и осквернение гарема. И тут, к удивлению янычар, едва отдышавшись, Нергиз расхохотался. Те, кто терпел поражение, крах своих помыслов когда-нибудь, знают, до чего страшен, дик и безумен этот смех: тёмный, идущий уже словно бы из-под земли. Кровь с рассеченной губы его стекала на шею. Несчастный не желал утирать ее или не ощущал. В этот раз его заключение было на порядок короче. Нет, опального не били без суда, не ломали пальцы, не применяли иных видов дознания, будто Османы были едины во мнении относительно него. Слишком строптивый раб, не подлежащий исправлению. Он вновь приготовился умереть, спасая Жемчужину и тех людей, которые были с ним добры, заготовил детальные признания, как один похитил девушку, один обманом удерживал в доме ювелира, но в конце концов, судьба уготовила ему более позорную смерть. Бессмысленную для него и безжалостную. Он попытался это изменить, провоцируя своих стражей, сопротивляясь влекущему року. Лишь через два дня в его камере появились охранники — пока один из них стоял на ступеньках, держа факел, другие окатили из ведра и, заставив подняться, обрядили в длинную, очевидно соответствующую своему печальному предназначению, белую рубаху. Как выяснилось, было дивное утро, горизонт абрикосового цвета очерчивал синеву наступающего дня. Топкапы со своим змеиным клубком еще мирно спал. В центре двора у колоды янычары поставили Нергиза на колени лицом к восходящему солнцу. Он пытался сохранять самообладание до последней минуты, и каким-то чудом это удавалось, но от неожиданности вздрогнул, когда меч холодной сталью уперся в горло — это был даже не удар, чтобы убить или ранить. Напряжение последних часов истощило Нергиза, изменило, будто под руками палачей действительно только что умер. А жить остался — другой. Все еще с трудом осознавая произошедшее, щурясь от первых лучей и закрываясь ладонью, увидел чьи-то ноги в черных, расшитых алыми зигзагами сапогах с мягко изогнутыми носами. И понял, кто перед ним. Прямо перед ним возвышался его личный Азраил и Шайтан в одном лице – великий падишах Мехмед. — Да, ты удивил меня, ага… — убирая в строну клинок, государь коснулся его подбородка и заставил посмотреть себе в глаза. — Ты посмел принести скверну в гарем и плести интриги за моей спиной — а по другому случившееся с кирой и назвать нельзя! — когда должен служить мне верой и правдой. Решил, что ты лучше многих? Я возвысил тебя, и я же могу это легко отнять. Знаешь ли, какая страшная казнь тебя ждет за все преступления? — Да. Я… все делал один, Повелитель…— бывший дворцовый евнух нервно сглотнул, стиснув зубы. Гордость обреченного на гибель — не гордость, а всего лишь слабая тень привилегии. Не более, но и не менее. Подоспевшие, озлобленные охранники ударили его наотмашь, но, отступив, султан покачиваясь взад-вперед на пятках, неожиданно улыбается хитрой, испорченной улыбкой, а гневный тон становится вкрадчивым, где-то, где-то заинтересованным — в нем смешано много всего. — Газнфер-ага уже во всем сознался. Признаться, я сам удивился – для старика худшим наказанием стала новость, что я посадил тебя на кол, как того, несомненно, заслуживаешь. Вот чем ты расположил к себе этого зануду ? Но пока время еще у нас есть, расскажи мне о… Витторио Дзиани. — Этот пленник с венецианского корабля. Он не выдержал первого года, того, кем стал, и что утратил… — Нергиз храбрился, пытался отвечать безразлично и сухо, отвел взгляд. Султан не поднимал его с колен и не позволял опустить голову. — Мне ты можешь не лагать… — неожиданно вновь приблизившись, Мехед коснулся рукой кровоподтека на скуле, и удержал приговоренного вконец сбитого с толку, когда как тот отшатнулся от прикосновения. — Витторио… Хорошо, я сам тогда расскажу одну историю, однако она может отличаться от правды, сильно отличаться. Итак, известный нам обоим человек, сейчас — взрослый мужчина, а тогда, тринадцать лет назад, уже не ребенок, еще не юноша, италик из благородного семейства был привезен в Стамбул. Благодаря священнику из христианской общины, потерпевшему кораблекрушение, наш герой не забыл молитвы своих отцов, свой язык, и сейчас легко на нём объяснится. Благодаря миру, подписанному между Светлейшей Республикой и нашей Блистательной Портой, — как бы моя валиде не старалась восстановить меня против!— Витторио не просто может, он вернется домой, получит все, на что мог рассчитывать по праву своего рождения... — А взамен станет глазами и ушами Османов ? — выдыхая, скопец печально усмехнулся, и его смуглое лицо с впалыми щеками стало казаться голодным, наконец он понял, какую игру ему предлагают. Терять, кроме какого-никакого внутреннего достоинства, было нечего, и он развел связанными кистями. — И что же, если он откажется ? — Ай, не выводи меня из себя! — сделав широкий жест, владыка континентов понизил голос. — И все -же Дзиани следует быть более опрометчивым, если желает долгих лет одной молодой хатун, которую ничего не препятствует забрать с собой. Пока она в безопасности, но кто ведает, что произойдет через час.. На лбу проступали морщинки, Нергиз, захваченный переживаниями, лихорадил, осознавая всю тяжесть обстоятельств, в которые оказался вовлеченным. Положение складывалось уж совсем не так, как он представлял. Мало того, что подвел княжну под удар и так и сделал ее предметом для торга. Петля, охватывающая наподобие удавки, которую надеялся, обрубит удар ятагана, так не была разорвана. Она просто слегка изменилась. Янычары, повинуясь воле султана, продолжая, однако, сверлить хмурым взглядом, рывком его подняли на ноги и сняли верёвки, быстрым шагом подводя к закрытому возку. Никто во Дворце больше не услышит о хранителе ложа, оскорбившем самого Повелителя, его похоронят как собаку в лесу, без надгробия. Никто не должен быть свидетелем, как обретает плоть и кровь призрак венецианца. Дом, в котором ненадолго устроили выходца с того света, принадлежал Хамиду-паше, очень богатому торговцу, некогда состоявшему в Совете дивана. О его бурной молодости и сейчас свидетельствовали несколько застарелых шрамов на лице. Серая борода, будто присыпанная солью, росла как-то неравномерно – гуще с одной стороны, чем с другой. В своей должности паша не раз представлял волю империи перед съезжавшихся со всех концов в поисках восточных богатство рыцарями, генуэзскими торговцами, послами европейских держав и сохранил деловые связи со многими из них. Именно, полагаясь на опыт и тонкое искусство переговоров, ему предназначали ввести в свет якобы обретевшего свободу итальянца. Нергиз вышел наружу — в сад, разбитый во внутреннем дворе, в котором только распускались свежие почки на ветках плодовых деревьев, а розовые кусты уже тянули к тёплым солнечным лучам плотные бутоны — За тобой придут в конце недели. До этого момента все комнаты здесь, слуги и невольники в твоем полном распоряжении, одежду и вещи принесут. У меня есть лишь два запрета – не выходить без разрешения за стены и не совершать намаз или иным образом раскрывать свою приверженность исламу…— очищая апельсин от кожуры и начиная разговор как бы между делом, паша сунул в рот сочную дольку и указал гостю на подушки рядом с собой. Сведённые судорогой пальцы евнуха впились в жесткое дерево, пытаясь оставить след. Ловушка, расставленная Мехмедом, держала крепко, заставляя с каждым разом заставляя увязать все глубже. Для него начинался замкнутый круг, и почти наверняка где-то так серьезно нагрешил, что оказался проклят. Имя, веру, память о прошлом, такие простые и естественные для каждого, у него отнимали второй раз. — Тебя ждет наверху в комнатах одна женщина. Твоя жена ? — спокойно продолжил Хамид-паша. То, что говорил его новый наставник, вводя в искушение, было невероятным! Если бы Нергиз не услышал сам, подумал, что обезумел. Он поморщился, собираясь было высказать что-то в знак протеста, но эмоции столь сильно переполняли беднягу, что он принялся мерить шагами лужайку, и, наконец, после длительного молчания, сдавленным глухим голосом ответил, вывернув собственную совесть навстречу: — Вы же знаете, что я.. — Это уже не важно. Но, если сомневаешься, я испросил одобрения у шейх-уль-ислама, он бы дал свое согласие на никах. Айше, нет, Маргарита — пора уже привыкать — когда находит ее, плачет тихо, почти неслышно, вдыхая рвано, и соленые дорожки с лица не стирает даже. Пальцы их переплетает вместе, лбом к его лбу прижимается и всхлипывает сдавленно. Комментарии : 1) В османском гареме существовал целый ряд строгих ограничений и каждого, кто их нарушал, ждало суровое наказание. И часто смерть была самым легким и безболезненным из них. В истории известны случаи, когда запретная связь евнуха и девушки становилась общедоступной, и тогда наказание несли все.Если это был молодой слуга, который прибыл недавно и не имел богатой султанши-покровительницы, то его могли лишить головы, либо же изгнать. Евнухи, получившие защиту от членов династии, имели возможность избежать смерти, но наказание ждало и их. В лучшем случае их ссылали в какую-то дальнюю провинцию или отправлять служить в дом знатного паши. Если связь была между мужчиной и девушкой, которая была фавориткой падишаха или простой наложницей, то евнуха ожидали суровые пытки. В нашей истории Мехмед принял очень интересное решение. 2) В Средние века Светлейшая Венецианская республика стала одним из самых богатых европейских государств. Она контролировала торговлю между Левантом (Восточным Средиземноморьем) и Европой, между Азией и Африкой. И хотя это было государство купцов и аристократов, оно активно участвовало и в войнах. Венеция была в числе главных участников крестовых походов. Она предоставляла свои могучие суда Византийской империи, а взамен получала торговые привилегии. С самого зарождения Венеции ее политика зависела от богатых городских династий. В городе-государстве было много аристократов, и они стремились ограничить власть дожа и соблюсти баланс сил. Эти аристократы создали особый купеческий класс и фактически превратили Венецию в олигархию вместо республики. Но она все равно выделялась среди своих соседей. В городе возникла своя политическая система, благодаря которой ни одна благородная семья не могла получить неограниченную власть. Дожа стали выбирать с помощью специального комитета из местных жителей. Это закрепило в республике демократические принципы. Этим Венеция и впоследствии отличалась от большинства европейских соседей, где королевскую власть считали данной Богом. А дожу, в отличие от короля, требовалось сначала заслужить доверие людей. В 1310 г., после заговора дожа Венеции, был создан Совет десяти, куда вошли представители самых знатных семейств. Совет стал одним из главных правительственных органов с широкими полномочиями и имел огромную сеть шпионов по всей Европе. Олигарихическая система Венеции носила закрытый характер – с 1376 г. для присутствия в совете требовалось иметь не только отца-аристократа, но и безупречную родословную со стороны матери, т.е. соискатели должны были происходить от законного брака между людьми из аристократического сословия. Иными словами, чужаку ни за какие деньги не дали бы возможность участия в политиеской жизни. Именно поэтому султан решил «воскресить» Витторио Дзиани. Османские турки пришли в Европу в XIVв. и быстро стали главными противниками христианского мира. Противостояние Венеции и Османской империи продолжалось более 300 лет, и почти всегда перевес был на стороне последней. Венеция терпела поражения, лишилась многих земель; ее экономику пошатнули бесконечные войны с турками. 3) В Средние века религия оказывала значительное влияние на мировоззрение человека. С этой позиии Нергизу, который уже не представляет себя частью христианско-европейского общества, будет очень трудно