Счастье проклятых

Дом почтенного Хамида-паши находился в Стамбуле, но не в городском центре, а чуть поодаль, где строили когда-то свои жилища скорее люди дела, нежели приближенные к родовой аристократии. Сама паша объяснял это желанием видеть в «оба глаза» — не только за своими «друзьями» при Дворе, но и теми из них, кто пребывал со всех концов света в Блистательную Порту. У него было четверо законных детей и двое, прижитых от рабыни-черкешенки. В доме, помимо семьи, жили еще слуги-христиане и рабы-иноверцы. Маргарита оперлась на мраморный балкон. Красные блики заходящего солнца проникали в комнату и отражались на черных и белых плитах пола. Около нее стояла корзинка спелого винограда. На базар в их тайное с Нергизом убежище у старой ювелирши пришли неожиданно. Страшное видение, не раз уже пережитое, пронзило мозг. Двое мужчин-не мужчин — под их болеро из вышитого бархата угадывались обвислые груди, а лица были безволосы — окружали ее, а она — маленькая, беспомощная, яростно дернулась, кусая за пальцы, хрипела, извивалась как медянка. Ощущая в себе силу горного потока, она отхлестала нападающих по щекам, вырвалась и столкнулась с еще тремя визжащими евнухами, которым удалось ее остановить. Она сражалась как тигрица, но они повалили ее. Как она сможет бежать? Куда? Об этом она понятия не имела, но, давая себя одеть в широченную черную хламиду с прорезью для глаз и посадить в дорожный возок, повторяла себе, что пока жива и в здравом рассудке, ни за что не откажется от планов бегства. Прислушиваясь к турецкой речи, несчастная тот час содрогнулась – какой-то прислужник нарушил вековые правила в Топкапы и осквернил гарем. Начиная смутно понимать, о ком они могли говорить, пытается проглотить внезапную боль, но тут же сгибается под ее тяжестью, чувствуя близкий конец. При мысли об этой потере, о несчастном, которого, быть может, бросили в море или кинули на растерзание псам, ее сердце сжимается вокруг шипастого перекрученного узла, истекая кровью. Кровь эта сочится из нее, прозрачно, невидимо для окружающих, сочится из глаз ее, бежит по щекам. Маргаритка ни о чем этом не знала, но дорисовывала случившееся в воображении. Может, подобный тяжкий путь предстоит сейчас и ей? Наконец вынужденный эскорт остановился перед высокой стеной хорошо укрепленного особняка, и под угрозой нового применения силы ей дали знак не упрямиться. Сопровождающие избавили ее от яшмака, а две девушки, появившиеся внезапно ниоткуда, словно из клубов пара, довершили раздевание вновь прибывшей. Полячка отвела глаза, застывая и не двигаясь: слишком много кошмаров впитал один ее день. Дверь распахнулась без предупреждающего стука, и явился служка с подносом, уставленным вазочками и блюдечками с вареньем, пирожными, печеньями, и все было такое крохотное, ибо предназначалось для миниатюрного девичьего ротика. Пока он отвлекся, сетуя на то, что хатун грустна и печальна и его обязательно накажут, княжна схватила столовый нож и спрятала его в складках сорочки. Что с ним делать — убить себя или других — она еще не решила. В отведенной ей комнате даже было окно, какую изощрённую пытку здесь придумали для женщины, которую разлучают с близкими и заточают в тюрьму — увидеть недоступный отныне кусочек мира! — она обернулась и увидела широкое аметистовое покрывало моря с серебряными бороздками волн. Трудно было вообразить, что по другую сторону этой феерии красок существовали европейские берега с серыми или темно-бурыми домами… Она могла крикнуть, что хочет свою страну, но вдруг не нашла слов, у нее не было корней, ничего не привязывало к жизни, кроме помощи и поддержки своего аги, больше чем верного друга, больше чем самого преданного возлюбленного. Маргарита тщетно пыталась выведать у окружающих, кому ее продали в этот раз, прибавляя себе пять, нет, десять лет, открыто заявляя, что была с мужчиной, но те лишь качали головами, что им поручили заботиться о ней. К тому же работы у них доставало — хозяин объявил, что ждёт вскорости одного важного гостя, позволив судачить на кухне, кто это может быть, и о том, что значили его внезапные среди ночи отлучки во Дворец Повелителя. В то яркое утро Жемчужина решилась все-таки выйти в сад. И замирает, увидев призрака. Странно, но выходит, что все истории о лучшем мире — это просто истории, или некоторым не суждено ее познать. Нергиз не походит ни на успокоившегося, ни на упокоенного, длинная белая рубаха просто висит на нем, а очах странным образом резко проступает какая-то эмоция, не имеющая названия. Она обхватывает голову уже почти пришельца с того света, но вернувшегося ради нее, ради нее одной, руками, тянет к себе, будто слепая, проходится подушечками пальцев по морщинкам высокого лба. Он закрывает глаза и тяжело дышит. Им обоим этого мало. Она совсем не удивляется, когда выплывает правда о Витторио Дзиани. Когда-то, вполне вероятно, и осудила бы своего коханого за вероотступничество, но теперь этого делать не посмела, убивает не палка или кнут надсмотрщика, а крах надежд вырваться и сбежать, унижение и презрение к самому себе, превращенному будто злым колдуном, и проще похоронить все, что когда-то видел, чувствовал разом – а иначе агония медленно удушит. Сколько раз человек должен упасть, чтобы однажды не суметь подняться? А сколько раз нужно умереть, чтобы почувствовать себя живым? Во время тяжелой исповеди пальцы Нергиза-Витторио сжимаются с такой силой, что костяшки белеют и кожа вот-вот готова порваться, рассказ забирает у него всё, что хранилось в полумертвой душе. — Я пойду за тобой, куда скажешь, и приму тебя любым… — убежденно вскинулась , поднимаясь на цыпочки. Маргаритка прижалась щекой к его груди, он прижался подбородком к ее головке. Так они стояли долго-долго, соединенные единым чувством. Неделя прошла для них как в горячей лихорадке. Они обошли вокруг пруда, и ее невенчанный супруг — по правде таковыми объявили себя сами, ни один священник их бы никогда не соединил — присел, чтобы обмакнуть пальцы в воду. С тех пор как похолодало, рыбы едва шевелились. Ей было так хорошо и одновременно так страшно от того, что искусственно созданный для них двоих рай во владениях паши вот-вот должен был рухнуть под воздействием внешнего мира, где никто не играл честно. Украдкой она потянулась к росшему близ дерева цветку и срезала зеленый стебель своими острыми ноготками. Сдерживая смех, она пощекотала нос соцветием одуванчика. Он поморщился и, нехотя подняв руку, попытался отмахнуться, изображая, что принял за назойливую муху. Переждав минутку, было повторила этот маневр, но с молниеносностью летящей из травы кобры схватил ее за руку и, завернув локоть, подмял под себя, крепко держа за запястья. — И что намерена делать теперь? Она не успела высказать своих требований, потому что Нергиз — к новому имени она еще не привыкла — закрыл поцелуем ее рот. Поцелуй длился, пока им обоим хватило дыхания. Не отдышавшись как следует, они вновь возвращались и возвращались к прерванному занятию. Скопец вкладывал в поцелуй всю свою невысказанную страсть, которая бушевала в нем, и это ощущала княжна. Она терялась в его руках и губах. Качалась, словно на волнах в большом океане чувств, запретов и эмоций, но не боялась утонуть. А ночами полячка не смыкала глаз. О том, что несчастному снятся кошмары, она могла бы и догадаться — задолго до того, как впервые легла вместе с ним в одну постель, чтобы вместе проснуться. Он мучительно содрогался и скрежетал зубами в бездне, куда провалился, заснув. В этой же бездне видел кого-то или что-то и называл по имени. Многих слов Жемчужина не понимала — даже не была уверена, что правильно их разобрала. Многие слова и не требовалось разбирать: они означали прошлое, из которого его вырвали Османы, чтобы обратить в свою веру. Она села на постели, внимательно рассматривала его лицо, оно было неестественно напряженным — будто не спал, а ожидал удара в спину. — Ш-ш-ш… — аккуратно девушка провела тыльной стороной кисти по впалой, твердой скуле, заправив волнистую прядь за ухо.— Никто меня не заберет. Хамид-паша не уставал придумывать все новые и новые испытания, дабы подготовить их к смотринам. Неизвестно откуда и под какими угрозами привел рыцаря, италийца по происхождению, чтобы тот помог восстановить память Витторио об обыденных вещах — как едят, занимаются делами и молятся в их народе, как принимают гостей, как содержат дома их жены и хорошо ли занимаются воспитанием детей. Ученик вроде бы не сопротивлялся, хотя на предложение осенить себя крестным знамением ответил болезненной гримасой, а вот Маргаритка к концу второго дня поняла, что язык ее устал и с трудом ворочается внутри рта. Господин посол Светлейшей Республики был обезображен бичом Божьим — следами оспы, от которой многие заболевшие дети умирали еще в младенчестве. Синьор скрывал рубцы курчавой золотистой бородой. А в остальном вид его был ничем не примечательным — светлые, коротко подстриженные волосы, убранные под шапочку с оторочкой из лисьего меха, светлые глаза, крючковатый нос, большеватые губы, ярко выделяющиеся багровеющей синевой на бледной коже. Телосложение он имел тучное, а дыхание тяжелое, однако, окончив разговор с пашой, с живым и нескрываемым интересом обратился к бывшему пленнику турков, внимательно его разглядывая. По счастью, Нергиз был подготовлен и предвидел те вопросы, которые ему задавали здесь и еще будут в Венеции, проверяя подлинность личности. Он говорил глухо, будто нехотя припоминая свои злоключения и беды, и раз повел плечами, скрестив руки на груди, но, как показалось Маргарите, достаточно убедительно, да и посол закивал. На краткий миг она бросила ответный взгляд — ярко-голубые, колдовские глаза — затем опустила ресницы, показав полумесяцы сливочных век. Полячка все еще слабо верила в происходящее, даже когда поднялась на борт «Святой Анны», а ее светлый новенький наряд играл и мерцал, легкое газовое покрывало шевелилось, вздымаемое попутным ветром, и даже, когда рука внезапно обретенного супруга мягко, но заставляющие ее поддержала. Длинные, холодные и бледные пальцы аккуратно коснулись, почти невесомо, ее теплой ладони. Жестоко палило солнце. Бриз доносил с берега запахи масла и апельсинов. Наконец начался закат, и по-восточному яркая пестрота красок удаляющегося города стала покрываться розоватой дымкой, оставляя далеко позади крыши Топкапы, змеиный клубок гарема и империю султана. Комментарии: 1) Маргарита не лукавит, когда говорит, что зная правду, никакой священник их бы не поженил в Европе. В Средневековье церковь провозглашала брак между мужчиной и женщиной действительныи и совершенным только после подтверждения плотским соитием, а целью брака – рождение детей. Для нашей пары такой вариант по известным причинам не проходит. 2) Понятно, что до этой поры общим языком для Маргариты и Нергиза был турецкий и арабская вязь. Теперь девушка берется за изучение итальянского. 3) В Средние века в Италии не было единого государства. Сильных монархий не возникло, как в остальной Европе, вместо этого появились автономные города-государства. Каждый город был самостоятельным, имел свое правительство, законы, чеканил свою монету. Города проводили самостоятельную политику, объявляли войну друг-другу, заключали мир.