Фенрир

      За всю жизнь Айви редко заставляла меня беспокоиться. Почти никогда.       В младенчестве у нее не было колик, чуть позже без проблем прорезались зубки. Практически сразу после рождения моя дочка начала хорошо спать по ночам, давая отдохнуть и мне. В раннем детстве она могла быть капризной принцессой, могла включать Малфоевский характер на всю катушку, но я довольно легко с этим справлялась, до истерик и ссор дело никогда не доходило. Самое главное для меня, как матери, было то, что она почти не болела. С легкими простудами мы быстро справлялись порцией Бодроперцового зелья, а то и просто малинового варенья. Я даже подумала в какой-то момент, что ей передалась часть моего приобретенного после заражения иммунитета.       И вот…       Моя девочка лежит на кровати и кажется такой маленькой, хрупкой. Жар терзает ее даже сквозь сон, она вздыхает, поворачивает из стороны в сторону голову, мучительно хмурится. Веки ее дрожат, на шее трепещет пульс, а золотистые волосы слиплись от пота.       Колдомедик из Мунго, осмотревший ее, лишь развел руками: какая-то новая магическая зараза, пришедшая к нам с континента, сейчас многие дети болеют, зелья от нее пока нет. Болезнь неприятная, но не опасная, лихорадка пройдет сама собой, остается только ждать.       Как будто это так просто — ждать, сидя у постели своего ребенка.       Днем к Айви приходил Драко, она даже поговорила с ним, пока была в сознании. Брат пытался сохранять фирменное Малфоевское хладнокровие, но быстро сдался — было сильно заметно, как он встревожен. Мы оба слишком хорошо знаем, как ощущается потеря, чтобы не испытывать страха, даже если нам говорят, что беспокоиться не о чем.       Драко ушёл, и с Айви я осталась одна. Одна, потому что Гриша не слишком-то хорош на молчаливом посту у кровати больного. Днём он ухаживал за Айви, притащил в комнату телевизор, чтобы посмотреть вместе десткие передачи, приносил ей в постель суп с лапшой и горячий отвар из целебных трав, веселил, пока у нее еще были силы улыбаться. Потом Айви уснула, и я просто не выдержала Гришиного беспомощного вида, когда он замер, держа ее пустую кружку в руках, глядя на малышку с потерянным лицом. Я предложила ему уйти и заниматься делами, тем более что они предстоят весьма серьезные.       В сумеречной тишине вечера скрип двери раздаётся особенно громко. Я не сразу поворачиваю голову, продолжая вглядываться в лицо Айви.       — Не просыпалась?       — Нет, — смотрю все-таки на Гришу. — Ты уже уходишь? Обязательно сейчас?       — Да надо бы, — он подходит ко мне, кладет руку на плечо. — Не хотел вас днем оставлять, но тянуть уже нельзя. Прыгнем по-быстренькому в Гамбург, порешаем там — и домой.       Я горько усмехаюсь. Гриша хоть и зарекся больше пить в компании оборотней, но мы оба знаем, что «по-быстренькому порешать» дела в Гамбурге у него не получится. Слишком многие там прознали о его деятельности в Англии, слишком многие захотят встретиться, порасспрашивать, а то и попроситься к нам. Не знаю пока, насколько возможно массовое переселение оборотней, но так быстро Гриша от них не отделается. «Прыжок» явно займет больше, чем один вечер, я сомневаюсь, что он вернется хотя бы к утру.       И меня это тревожит по многим причинам. Главную из них я боюсь озвучить даже самой себе, не говоря уже о том, чтобы сказать о ней Грише.       Но ведь его не обманешь. Любимые вишневые глаза смотрят испытующе, перебегая с меня на Айви.       — Все будет в порядке, — он приобнимает меня. — Я же чую, помнишь? Она борется, не сдается. Малявка сильнее, чем зараза эта. Я б сказал тебе, если что-то…       — Только сказал бы?       Гриша замолкает и хмурится.       — Детка…       — Понимаю, для тебя это что-то немыслимое, — говорю я быстро. — Для меня тоже, ты знаешь. Но если вдруг… если…       Кусаю губы, не в силах продолжить, закончить мысль.       — Говори уже, — голос Гриши еще никогда не звучал так холодно. Не дождавшись ответа, он произносит сам: — Хочешь знать, смогу ли я обратить Айви?       Я молчу, чувствуя непрошенную влагу на глазах. Мне страшно, но и горько от того, что приходится обсуждать такое с Гришей. Для него обращение маленьких детей — это действительно болезненная тема.       — Только если выбора не останется, — голос мой звучит почти умоляюще, хотя я и не прошу его ни о чем, только говорю о такой вероятности. — Если все станет настолько плохо, что от этого будет зависеть жизнь.       Гриша резко трясет головой, убирая руку с моих плеч, и первые золотые искры зажигаются в его глазах, выдавая смятение.       — Лаванда, ты бы отдохнула.       — Просто скажи мне.       — Нихрена это не «просто». Ты хоть представляешь, как это происходит? Рассказывал же тебе — от обычной царапины ничего не случится, только не у детей, рожденных от оборотней. Нужна рана, достаточно большая, кровоточащая, мясная. А то и не одна. Сможешь сидеть и смотреть, как я, обернувшись волком, буду жевать твою дочь? Видеть потом всю жизнь, как она мучается? Сможешь не возненавидеть меня после этого?       Расширенными до боли глазами я наблюдаю за его лицом. Как оно закрывается от меня с каждым словом, хотя обычно Гриша не может прятать за маской свои чувства.       Вздохнув, он опускает взгляд на Айви, а когда снова смотрит на меня, искры уже затухают.       — Тебе плохо сейчас, знаю. Ты бы скорее предпочла сама заболеть вместо нее, а не можешь. Вот и думаешь о всяком. Но обещаю тебе: до этого не дойдет. Айви проснется еще до моего возвращения, поест хорошенько, мультики свои посмотрит. Ты посмеешься над своими страхами, вот увидишь.       Наклонившись, Гриша целует меня и обнимает очень крепко. Как и всегда после его слов, тревога моя постепенно проходит. Совсем уйти она точно не сможет, только не пока Айви больна, но страшные мысли будто бы отодвигаются на второй план. Я действительно верю в его слова, верю, что все выйдет именно так, как он сейчас сказал.       — Буду ждать тебя в конце этой ночи, — говорю я Грише, обнимая в ответ. — Мы будем ждать.       Он улыбается и кивает.       — Тогда до встречи, детка.       Когда он уходит, я ложусь рядом с Айви, глажу её по по голове. Она притихла, больше не мечется во сне от жара и дышит спокойнее. Крепкий сон — хороший признак, он лечит, когда все остальное не справляется. Так я себя уговариваю, а потом тоже засыпаю.

* * *

      Яркие солнечные лучи будят меня, но я еще лежу какое-то время, не открывая глаза. Мне тепло и спокойно, не хочется даже шевелиться, чтобы не потерять это ощущение. Однако потом понимаю: рядом со мной никого нет, постель пустая, и это заставляет приоткрыть веки.       Тело ощущается невероятно тяжелым, только это мешает мне резко сесть на кровати, а то и вовсе подскочить с нее. Получается лишь повернуться к окну.       Я в Малфой-мэноре, в хозяйской спальне, которую не видела уже много лет, яркое солнце заливает всю комнату. А возле окна, держа на руках нашу дочь, стоит Люциус.       Айви совсем еще малышка, ей чуть больше года. Она с интересом рассматривает что-то на улице, показывая туда пальчиком. А Люциус смотрит только на нее, и от тепла в его взгляде, от едва заметной улыбки у меня застывает сердце.       Тревоги нет, как и тоски, но я совершенно ясно осознаю, что все это не может происходить на самом деле. Все это сон, желанный, несбыточный и оттого невыносимо жестокий.       Я потеряла его восемь лет назад. Мерлин и Моргана, восемь лет прошли, как один миг, и этот яркий образ — самого великолепного, самого сногсшибательного мужчины на всем белом свете — оказывается, успел потускнеть в моей памяти. А иначе почему я замираю, не смея пошевелиться, не смея моргнуть, чтобы не пропустить ни доли секунды, которую можно потратить, разглядывая его лицо, каждую его черту. Разглядывая всю его фигуру в вычурной домашней мантии из бордового бархата, которая только на нем может смотреться так естественно, разглядывая его серебристые волосы, рассыпанные по плечам — ни разу после я не видела ни у кого таких роскошных волос.       Люциус переводит взгляд на меня, и его непривычная открытость заставляет перехватить дыхание. Теперь, когда Айви рядом с ним, я могу полностью убедиться: у дочки его глаза. И не только они; при том, что она похожа на меня, есть что-то такое неуловимое в чертах, что передается от родителя ребенку, и особенно отчетливо это заметно именно когда они находятся друг с другом. Интересно, что в Драко этого не видно, кроме глаз от отца ему ничего не досталось.       — Она прекрасна, — говорит Люциус, и от звука его голоса я прикрываю на миг глаза, даже не сразу соображая, что и о ком он говорит. А сообразив, понимаю: еще никогда и ни о ком он так не отзывался.       Я хочу согласиться с ним, сказать, что Айви — лучшее от нас двоих. Что даже сам Люциус вряд ли на такое рассчитывал. Ему был важен сам факт рождения наследника, ведьмы или волшебника, продолжателя его рода. Но я только успеваю об этом подумать, как он уже говорит:       — Я знал, — и улыбается, как умел только он. С мягкостью, которой от него нельзя было ожидать, так, чтобы возле глаз появились морщинки. — Знал с того момента, как подумал о такой возможности. Соединение меня и тебя в одном человеке не могло быть другим. Ведь мы не были друг другу безразличны. — Люциус смотрит на Айви, поднимает руку, чтобы заправить за ушко выбившийся локон ее длинных волос. Я отчего-то понимаю вдруг, что именно так бы он и делал, если бы…       Он стал бы хорошим отцом.       Отойдя от окна, Люциус медленно идет к кровати. Я все-таки нахожу в себе силы сесть. Солнце по-прежнему слепит глаза, и я щурюсь; когда Люциус приближается и встает между мной и этим светом, его лицо перестает быть различимо, я могу видеть лишь высокий силуэт в бордовой мантии.       Поняв, чего он хочет, протягиваю к нему руки, чтобы взять Айви. Дочка цепляется за Люциуса, но я все же забираю ее.       — Ты обещала, Лаванда.       Да. Я помню.       «Ты нас не потеряешь».       Солнечное тепло касается на миг моей щеки, но затем все вокруг растворяется в нем, исчезает Люциус, исчезает комната Малфой-мэнора.       Остаемся только мы с Айви.

* * *

      Проснувшись, я все еще чувствую призрачное теплое касание на своем лице. А потом понимаю, что это мягкие кудри Айви лежат на нем, ведь мы обнялись во сне и она положила голову мне на плечо. Я слегка шевелюсь, желая размять затекшую руку, и малышка тоже двигается.       — Мам, — сонно бормочет она. — Есть хочется.       Улыбаюсь и киваю, не в силах разомкнуть объятья.       — Сейчас, милая. Еще минутку полежим. Совсем темно еще.       — Належались уже! — Айви барахтается, выбирась из кольца моих рук, и садится, зевая. Выглядит она еще слабой, поэтому я все-таки заставляю ее прилечь. Сама же спускаюсь на кухню, чтобы принести ей еды.       Руки мои дрожат. С большим усилием удается выбросить лишние мысли из головы и сосредоточиться на главном. Айви идет на поправку, это все, что имеет значение. Как Гриша и обещал.       На улице едва занимается рассвет, ночь подходит к концу. Я быстро готовлю омлет при помощи магии — редко ее использую на кухне, но сейчас не хочется долго возиться с нарезанием продуктов и духовкой. Взмахивая палочкой, ловлю себя на желании посмотреть в окно: Гриша должен вернуться совсем скоро. Надо бы приготовить побольше, даже если его угощали ужином, он наверняка снова проголодался. Еды на такого здоровяка уходит немерено, в ходу у нас теперь кухонная утварь исключительно больших объемов.       От теплых приземленных мыслей я быстро прихожу в себя и с улыбкой возвращаюсь к Айви. Она не спит, уже ерзает на постели в ожидании завтрака. На омлет накидывается с огромным аппетитом, и я только сейчас позволяю себе подумать: как бы к такому отнесся Люциус? Раньше я б сказала, что он никогда бы не позволил ребенку есть в постели, при малейших признаках выздоровления заставил одеться, спуститься в обеденный зал, где пришлось бы чинно сидеть за столом с ножом и вилкой. Но теперь я отчего-то не так в этом уверена. Слишком живо стоит перед глазами его легкая, почти нежная улыбка, его взгляд. Не то чтобы я верила, будто все из увиденного ночью было правдой…       Потом Айви уговаривает меня включить телевизор. Я предлагаю начать с мультиков про принцесс — когда Гриша вернется, эти нелюбимые им сказки можно будет пропустить. Какого-нибудь «Короля льва» он уважает гораздо больше. Айви соглашается, и мы успеваем посмотреть одну историю до того, как всходит солнце, а дочка снова засыпает.       Борясь со сном, я снова спускаюсь вниз, на этот раз в гостиную. Надо бы связаться в коммуной в Лондоне — может, Гриша первым делом направился туда? Вряд ли, конечно, он ведь обещал вернуться ко мне на рассвете, а в коммуне его снова задержат надолго. Но если в Гамбурге возникла какая-то заминка, оборотни могут что-то об этом знать.       До камина я дойти не успеваю. Не могу все-таки удержаться от брошенного в окно взгляда — и спотыкаюсь на месте.       На дорожке перед домом стоит Грейнджер. Не просто уставшая и серьезная, как обычно. Ее лицо бледное настолько, что я могу разглядеть это издалека. Увидев это ее лицо, я отчего-то сразу все понимаю.       Не нужно связываться с коммуной и что-то пытаться узнать. Не нужно ждать, Гриша не вернется. Ни сегодня, ни завтра.       Никогда.