Фенрир

      — …Их видели после полуночи. Они ведь полжизни прожили в этой резервации, знали ее как свои пять пальцев. Ушли из одного места — а в следующем, где их ждали, не появились. Уже под утро оборотни заметили в одной из подворотен дым… почуяли запах. Мы не знаем, кто нашел их первым. Там целая толпа побывала, затоптали все следы.       Ее голос словно доносится из тоннеля. Рассказывая, Гермиона ходит по гостиной из стороны в сторону, на меня не глядит. Я же, сидя на диване, смотрю то на нее, то на Драко — он, наоборот, застыл, нависая надо мной и что-то выглядывая во мне почти сердито.       — Дым? — слышу я свой слабый голос. Сознание терять не собираюсь, мне уже не двадцать, но проклятая слабость сковала и не дает даже встать на ноги. Так что Драко зря стоит рядом, будто ожидая, что я в любое мгновение сорвусь и побегу куда-то.       Грейнджер останавливается и всё-таки смотрит на меня.       — Их останки сожгли. Опознать можно, но… не более.       Я киваю — скорее, самой себе. Разумеется, сожгли. Так ведь убивают оборотней. Убивают наверняка — заклинанием, расчленением, сожжением. Чтобы не осталось ни единого шанса, ни надежды.       Она ведь не хотела разбиваться сразу, моя надежда. От нее откалывался кусок за куском. Когда Гермиона только сказала мне, что Гриша не вернется, я еще цеплялась за судорожную мысль: его ведь не убить, он регенерирует, как никто другой, делал это раньше, может, в этот раз просто не так быстро, не сразу… Предусмотрительная Грейнджер еще там, на улице, пока я ничего не соображала после ее слов, влила в меня зелье, довела до гостиной и усадила на диван. Минутой позже появился Драко, но сдерживать меня уже было не нужно.       Проклятое зелье. Лучше бы я хлопнулась в обморок. Все лучше, чем сидеть в отупении, пытаться осознать, понять, принять. Пытаться рассуждать логически.       — Кто с ним был? Ханс, Уве?       — Как я поняла, только Ханс, — Гермиона хмурится — Уве оставался в Лондоне.       — Зачем? — спрашиваю я, и Драко взрывается, как будто только этого и ждал:       — Какая разница, Браун?! Ты…       Гермиона останавливает его жестом.       — Вероятно, Гриша оставил его присматривать за Галахадом, — говорит она спокойно. Я понимаю, что она уже досконально разобралась в этом вопросе, проверила Уве, проверила Галахада. Просто потому что знала, о чем я подумаю в первую очередь.       Гриши нет.       Сглотнув тошнотворный комок, я прикрываю глаза.       «Тогда до встречи, детка».       Все повторяется. Разница лишь в том, что в этот раз я не видела тела. И видеть-то было нечего, получается. Его сожгли.       Мотнув головой, все же спрашиваю у Гермионы, и плевать, что подумает Драко:       — А еще кто-то за ним присматривал? Из Министерства?       Она должна понять, что я имею в виду. Как заместитель Министра Грейнджер, возможно, и не смогла бы организовать слежку без официальных оснований. Но ведь она не просто заместитель, полномочия ее намного шире, чем думают большинство людей. И Драко в том числе.       Многого она мне при нем сказать не может, но, помедлив, отвечает:       — Разумеется. Галахад и его люди все это время были в Лондоне, можешь не сомневаться. Лаванда, мы…       Договорить я ей не даю, ведь в голове болезненной вспышкой возникает еще одна мысль:       — Что с черепом?       — С черепом? — недоверчиво переспрашивает Драко.       — Череп, остальные кости. Они… на месте?       — Да. Останки полностью сохранились.       Я выдыхаю. Какой бы безумной ни была идея, что к нападению на главаря оборотней может быть причастен простой делец с Лютного, она не оправдалась. Гриша не стал частью чьей-то коллекции. Из него в этот раз не выкачивали кровь, не обрезали волосы, не отрубали конечности.       Его просто убили.       — Лаванда, — Гермиона садится рядом. — Я даже не буду пытаться говорить, что понимаю, каково тебе. Знаю… в прошлый раз ты отключилась, отгородилась ото всех, пыталась сама справиться со своим горем. Сейчас все по-другому. Рядом с тобой есть люди, готовые помочь.       Поколебавшись, она берет меня за руку. Я почему-то смотрю в этот миг не на нее — а на Драко. Он глядит в ответ этими прозрачными ледяными глазами.       — Я хочу знать, кто мог это сделать, — говорю отчетливо. — Хочу знать, что тот, кто причастен, подох в мучениях. Но я не буду пытаться ничего выяснять. Не полезу ни в Гамбург, ни в Лондон, не стану связываться с оборотнями.       Возможно, меня подводят притупленные зельем чувства, но кажется, они оба выдохнули.       Драко медленно кивает, принимая мои слова. Что бы ни говорила Гермиона о готовности помочь мне, он притащился только затем, чтобы услышать их. Ведь из-за моей глупости в прошлом мы с Айви едва не погибли. Ему нужны подтверждения моего благоразумия.       — Ты обещаешь мне это? — спрашивает. Я застываю, глядя в эти глаза.       «Ты обещала, Лаванда».       — Да. Да, конечно. Я бы только хотела…       — Он был Фенриром, — говорит Гермиона. Я чувствую невероятную слабость от этого «был», но обморок или хотя бы истерика по-прежнему далеко. — Его кости передадут оборотням для захоронения. Тебе дадут знать, когда… будут известны подробности. И поверь, ты узнаешь первой, если мне удастся еще что-то выяснить.       В камине вспыхивает огонь, мы все поворачиваемся к нему — это Ханна. От потрясения и сочувствия на ее лице мне хочется отвернуться. Она быстро проходит в гостиную, чтобы сесть на диван по другую сторону от меня и обнять.       — Мне жаль… Лаванда, мне так жаль…       И я задыхаюсь. Паника сдавливает грудь, падает на плечи. Этого просто не может быть, не может снова происходить со мной. Это же мой Гриша, тот, кого я ждала всю жизнь. Он обещал вернуться в конце этой ночи, он не может не сдержать своего обещания. Он сказал, что Айви станет лучше, что она поест и посмотрит мультики, и тогда…       Странные, ни на что не похожие звуки, то ли вой, то ли хрип, рвутся из моего горла. Ханна крепче стискивает меня в объятиях, гладит по спине, приговаривая что-то тихо и монотонно. Снова и снова, пока волны отчаяния и ужаса накатывают на меня раз за разом. Я хочу заплакать, хочу дать выход этой боли, и не могу. Получается лишь закрыть глаза, чтобы раствориться в ней под голос Ханны, звучащий у меня над ухом, и собственный вой, гудящий во всем теле.

* * *

      Просыпаюсь я там же, на диване. Кто-то укрыл меня пледом. Несмотря на это, руки и ноги, а еще губы заледенели — хорошо помню, что это от шока, с которым не по силу справиться ни одному успокаивающему зелью. Бутылек, кстати, стоит на столике у дивана. Грейнджер оставила?       Я медленно сажусь, озираясь по сторонам. В гостиной царит полумрак, все ощущается каким-то нереальным. Может, это тоже сон? Или же лимб. Может, сердце мое уже наконец не выдержало потрясений и остановилось.       Но нет, оно болит в груди, по-прежнему стуча о ребра. Вот только зачем? Сколько можно продолжать цепляться? Его терзают без конца, словно кем-то невидимым давно была поставлена цель добить-таки Лаванду Браун.       Негромкие голоса с кухни заставляют меня вспомнить причину продолжать цепляться за этот мир. Айви старается говорить шепотом, но получается громче, чем у Ханны, и я слышу, как она взволнована. Неужели ей все рассказали? Или просто предупредили, что я плохо себя чувствую и надо вести себя потише? Неужели мне самой придется сказать ей, что Гриша…       Гриша.       Осознание, что я его больше не увижу, бьет сильной болью изнутри черепа, растущей с каждым мгновением. Мне кажется, что я сойду с ума, если не увижу его прямо сейчас здесь, перед собой, не увижу прекрасную любимую улыбку, не почувствую его горячего прикосновения. Только Гриша способен отогреть мои замерзшие руки, так почему же…       — Лаванда? — голос Ханны заставляет вздрогнуть. Замерев от боли, я даже не услышала, как она вошла в гостиную.       — Как Айви? — спрашиваю быстро. Ханна выглядит встревоженной, и меня едва не накрывает новой волной дурноты: я почти уже забыла, что дочка больна.       — В порядке. Айви… я попыталась сказать ей, но… — Ханна запинается. — Не напрямую. Она сейчас сильнее переживает за тебя.       Я быстро киваю. Мне больше не доступна такая роскошь, как двухнедельная отключка. В прошлый раз Мордекай поил меня убойным зельем, всерьез беспокоясь, что потрясение может сказаться на беременности. Со смерти Люциуса я пятнадцать дней провалялась в постели, просыпаясь лишь изредка, не чувствуя почти ничего. Почти, потому что ментальное прикосновение Мордекая к ребенку и физическое ко мне заставило меня взбунтоваться. Кто знает, сколько еще он бы продержал меня в состоянии овоща и чем бы вся эта история могла закончиться.       Только я встаю, чтобы вернуться к дочери — покачнувшись от головокружения — Ханна быстро говорит:       — Мы не хотели тебя тревожить. Но там, за оградой, кто-то тебя ждет. Я связалась с Гермионой, она сказала, что все в порядке, ты можешь захотеть поговорить с ними.       Подойдя на ватных ногах к окну, я пытаюсь вглядеться в зимние сумерки. А приглядевшись, резко иду к выходу.       За оградой стоят четверо. И если оборотней я ждала рано или поздно у своего порога, то присутствие гоблинов сбивает с толку. Гнарога я узнаю сразу, рыжих гоблинов не так-то много, а вот второго нет. Его лицо кажется знакомым, но вспомнить, кто это, получается лишь когда я дохожу до кованых ворот и ступаю за границу своих владений.       Слуга Орста и Гнарог приветствуют меня склоненными головами, оставаясь на месте, в то время как Уве и Галахад шагают ближе. Глаза оборотней горят в смятении, Уве еще и губы сжимает, морщась так, будто вот-вот разрыдается.       — Лаванда, — глухо произносит Галахад. — Прости, что потревожили. Но я подумал, чем позже мы появимся, тем больше между нами возникнет недопонимания. Мистер Гнарог и мистер Варрек уже были здесь, когда мы пришли.       — Госпожа Браун, — знакомый мне гоблин склоняется еще ниже, — мы здесь, чтобы проявить сочувствие к вашей скорби.       — Господин Орст выражают соболезнования, — рычит тот, кого назвали Варреком. Говорит он с гораздо более сильным гоббледук-акцентом. — Мы не хотим, чтобы мисс Браун думали, будто мы причастны к гибели господина Сивого. Мистеру Гальдвину мы все уже сказали, но решили сказать и мисс Браун.       — Полагаю, речь об инциденте на Лютном, — Галахад мерит гоблина не слишком теплым взглядом. — Вы решились напасть, только потому что думали, будто за Гришей никто не стоит. Так оно, возможно, и было на тот момент. С тех пор его положение существенно выросло, вы бы ни за что не рискнули, зная, кто он… кем он был, — Гал смотрит мне в глаза. — Он говорит правду, Лаванда, я это чувствую. Это не был Орст или кто-то из его подельников с Лютного.       — Я знаю, — голос мой звучит хрипло. — Они бы не оставили череп, забрали трофей с собой. Ты бы тоже не оставил, просто чтобы подставить Орста, раз знаешь об этой истории. А может, тех, кто это сделал, что-то спугнуло, они не успели.       Галахад хмурится, и вперед выступает Уве, глядящий на меня с видом побитой собаки:       — Лав, он действительно ни при чем. Я ж был с ним, когда к нам трансгрессировали из Гамбурга и все рассказали. Мы туда сразу «прыгнули», все своими глазами увидеть, — он шмыгает носом и снова морщится. — Гал психанул страшно, я думал, порвет там всех. За Гришу-то.       Слушая его сбивчивую речь, я не свожу взгляда с Галахада. Тот смотрит, не мигая, мне в ответ. За все это время он даже не намекнул на то, что ожидает приглашения войти в мой дом. И правильно. Грейнджер сказала, что проверила его, Уве подтверждает, да и может правду носом чуять. Все говорят мне, этот мелкий ублюдок не убивал Гришу — так почему я ни слову не могу поверить?       Он, конечно же, знает, о чем я думаю. Смотрит на меня с непроницаемым лицом, даже не пытаясь унять расплескавшееся в глазах золото.       — Что теперь? — спрашиваю. — Главным будешь, как и хотел?       Галахад слегка пожимает плечами:       — Видимо, придется. Не думай, что я слишком уж этого хотел, Лаванда. Мне хватало влияния и до того, как пришел Гриша.       — Вот не надо мне тут. Он говорил, что когда-нибудь откажется от титула, передаст его тебе. Вы уже обсуждали эту возможность, ты был согласен. Мы оба знаем, что титул дает в разы больше власти над оборотнями, чем было у тебя или кого-либо раньше. А уж теперь, когда Грейнджер взялась за это, связи есть и в Министерстве.       — Я согласился, только чтобы поддержать его, — быстро возражает Галахад. — Исполнить его волю. Вместе с властью приходят и обязанности. Сейчас я намерен продолжать делать то, что начал Гриша. Воплощать в жизнь его мечту. Думаешь, это так просто? Для большинства оборотней я и вполовину не так важен, как был Гриша. Они не верят в меня так же, как верили в него. Все распадется, едва начавшись, если не показать им сейчас, что я смогу с этим справиться без него. А я хочу справиться, Лаванда, ведь этого хотел и он.       Только теперь до меня доходит, для чего притащился Галахад. Да, ему важно, чтобы я поверила в его невиновность — но не только это. Он всерьез решил заручиться моей поддержкой.       Я снова чувствую головокружение и пошатываюсь, прикрывая глаза. Галахад шевелится, поднимает руку, будто желая протянуть ее мне, но останавливает себя на середине движения, а вот Уве шагает вперед.       — Стой, где стоял, — говорю ему сквозь зубы, и он морщится обиженно, но кивает и видимым усилием заставляет взять себя в руки.       Может, он и правда оставался в Лондоне по распоряжению Гриши, присматривал за Галахадом. Вполне даже может быть, что Уве ни в чем не виноват и моя на него злоба не имеет никаких оснований. И он, и Гриша называли друг друга практически братьями. Кроме нас с Айви, он был ближе к моему любимому человеку, чем кто-либо еще, и сейчас его страдания могут оказаться настоящими. Но несмотря на все это, никакого сочувствия и симпатии я к нему сейчас не испытываю.       Дождавшись паузы в нашем разговоре, вперед выступает Гнарог. А я ведь уже почти забыла про гоблинов, молча стоявших все это время в стороне. Они, видимо, успели порядком замерзнуть зимним вечером, в отличие от нас троих, не чувствительных к холоду.       — Госпожа, мой клан попросил меня присутствовать не только лишь чтобы высказать сожаления об участи господина Сивого. Мы благодарны, что при конфликте на Лютном… случившемся по недоразумению, вы не причинили зла Варреку и мистеру Орсту.       От этого «по недоразумению» я кривлюсь, но Гнарог продолжает:       — Нам действительно важна ваша дружба с гоблинами. Ранее мы уже демонстрировали это, отказавшись от платы за нашу помощь. И сейчас мы поддержали идею мистера Орста проявить лояльность.       Он кивает, и Варрек, ожидавший команды, быстро достает из-за пазухи сверток. Развязав узел и развернув ткань, гоблин демонстрирует мне покрытый запекшийся кровью кинжал.       Я не понимаю, к чему все это. Плата, от которой гоблины отказались семь лет назад — это фамильное колье Малфоев, которое Драко передал им по моей просьбе. А это оружие мне неизвестно. Рассматривая сталь, я вдруг обращаю внимание на реакцию оборотней — те замерли в потрясении, раздувая ноздри, глаза Уве округлились, а Галахад сжал зубы так, что выступили желваки.       — Откуда это у вас? — выплевывает он.       — Его нашли на месте убийства и успели выкрасть, — спокойно отвечает Гнарог. — Господин Орст выкупил орудие смерти. К сожалению, на нем не осталось четких магических следов, способных привести к причастным лицам.       Пока они говорят все это, я смотрю на оружие совершенно иным взглядом. Вот, что помогло убить Гришу. Значит, действовали не только заклинаниями.       И снова кинжал. Похоже, это будет преследовать меня до конца моих дней. Роковые слова давно мертвого человека эхом звучат в голове.       «Его одиннадцать раз ударили кинжалом в грудь».       Возможно ли, что и в этот раз все дело в лютой ненависти? Той, что заставит не просто убить, но изрезать, сломать, сжечь.       «Ты знаешь, мой Фенрир, каково это — желать чьей-то смерти так сильно, что желание твое застилает разум».       Я принимаю подношение из рук Варрека. Галахад не сводит с кинжала немигающего взгляда, и я спрашиваю его:       — Придя к нам в Сочельник, ты говорил о ком-то, с кем Гриша враждовал. Это мог быть тот человек?       Галахад смотрит на гоблинов — при них он говорить ничего не собирается. Тогда я киваю им:       — Благодарю вас и мистера Орста. Если это действительно… то самое оружие… ваш дар крайне ценен. Я этого не забуду.       Что все это на самом деле значит и чего они хотят, разбираться буду после. В простую признательность за сохраненную жизнь я не особо верю. Возможно, Орсту запомнилось мое предложение воспользоваться Всевидящим, да и гоблины на это рассчитывают. Сейчас мне совсем не до них, и они должны это понимать.       Кивнув мне синхронно, Гнарог и Варрек отступают на шаг и исчезают.       Мне отчего-то представлялось, что Галахад сразу попытается отобрать у меня кинжал — настолько пристально он его разглядывает. Да и Уве тоже не сводит взгляда. Что-то есть в этой вещи, отчего у оборотней стынет кровь в жилах. Я чувствую кожей: оружие посеребренное, будь я полностью обращенной, держать его было бы неприятно. Рана от него тоже грозила бы большими проблемами, чем от обычного оружия.       Но момент проходит и, выдохнув резко, Галахад снова смотрит мне в глаза.       — Поганая вещь. Ни один оборотень не стал бы ее использовать.       — Даже если очень нужно убить другого оборотня?       — Даже в таком случае.       — Это правда, — поддакивает Уве. — Не по понятиям это. Если вскроется, что один оборотень убил другого такой штукой, от него все отвернутся. Он не просто изгоем станет, а мясом, законной добычей для любого.       — Так что насчет моего вопроса? — снова интересуюсь я у Галахада. — Тот человек, которого ты упоминал — не оборотень?       — Оборотень, — медленно отвечает он. — Когда-то он был значимой фигурой в Гамбургской резервации, мог так же обращаться без полнолуния. Белый волк, невероятной силы, он многих подчинил своей воле.       А ведь Гриша говорил мне о нем в ту ночь. О третьем оборотне, не привязанном к Луне. Назвал его отморозком, каких мало, а такая характеристика от него значила многое.       — Гриша этому гаду никогда не подчинялся, — произнеся это, Уве снова морщится. Ему тоже физически больно говорить о Сивом в прошедшем времени. — Мы, конечно, сами нарывались по молодости, и пиздили нас знатно. Но правил не нарушали, а вот этот хрен плевать хотел на правила, он сам себе был закон.       — Так и что с ним стало?       Уве пожимает плечами:       — А не знает никто наверняка. Вроде как умом тронулся, сначала залег в логове, месяцами оттуда не выходил. Потом пропал. Давно это было. Лаванда, не он это сделал. Вот уверен просто — не он.       — Но и не Галахад? — говорю, глядя прямо. Уве мотает головой:       — Нет. У нас любой это понять может. Мы бы не простили.       — Если с этим разобрались, — холодно произносит Галахад, — Лаванда, могу я рассчитывать, что ты передашь кинжал мисс Грейнджер для проведения расследования?       Вот этого я от него точно не ожидала. Брови мои ползут вверх, а он продолжает:       — Если кто и способен отследить владельца, так это она. Я бы сделал все для этого, не пожалел никаких ресурсов… но понимаю, что бессмысленно просить тебя отдать кинжал мне. Как и просить не лезть в расследование самой. Кто бы ни причинил вред Грише, прошу, учти — он очень опасен. Скорее всего, дело в проводимых Гришей изменениях, и к тебе это не имеет никакого отношения. Но я за это не ручаюсь. Ты…       Галахад замолкает, глядя мне за спину. Обернувшись, я вижу Айви, смотрящую на нас с опаской сквозь прутья ограды. За ней с виноватым видом стоит Ханна. Если моя дочь что-то решила, ее уже не остановить, а решила она выяснить, где я пропадаю.       — Милая, все в порядке, — говорю я быстро и сама в это не верю, таким слабым и потерянным звучит мой голос.       Галахад приветственно машет рукой:       — Привет, принцесса.       Уве тоже пытается состроить беззаботное выражение лица и даже улыбнуться, но его попытка выглядит неубедительно и жалко.       Айви рассматривает нас всех несколько секунд, а потом спрашивает:       — Гриша больше не придет?       Если я думала, что сердце мое уже не может заболеть сильнее, то я сильно ошибалась. Малышка выглядит такой потерянной, хочется заключить ее в объятья и никогда больше не отпускать. Как я вообще могу ответить ей сейчас? Как могу сначала дать ей полюбить еще одного человека, а затем сказать, что и его она больше никогда не увидит?       Вместо меня отвечает Галахад:       — Нет, принцесса. Гриша не сможет прийти. Знаю, он бы очень хотел, но… это не всегда возможно. Береги маму, Айви. Она у тебя сильная, а все же ее нужно беречь.       И, понизив голос, обращается уже ко мне:       — Мы хотим провести церемонию послезавтра. Если ты…       — Нет. Послезавтра… я смогу.       Зайдя в дом с Айви и Ханной, я сразу укладываю дочь обратно в постель. Не следовало ей выходить на улицу, болезнь еще никуда не делась. Ее здоровье и благополучие по-прежнему должно быть на первом месте.       Малышка непривычно тихая, и дело не в одном лишь самочувствии. На меня она не смотрит, и я не сразу понимаю, что взгляд ее прикован к стоящей на прикроватном столике поделке. Это кривые, странноватого вида часы-мухомор, усыпанные блестками — помнится, в блестках тогда была вся гостиная, вся Айви…и весь Гриша, активно принимавший участие в создании этого шедевра. Он потом в шутку ворчал, что стал первым в истории Фенриром в девчачьих блестках, остальные волки не поймут. Сверкающая пыль и правда оказалась на удивление прилипчивой, не вымывалась из волос несколько дней даже при помощи заклинаний.       Айви смотрит на меня и говорит вдруг:       — Мамочка, не плачь.       Я вскидываю к лицу руку: щеки и правда мокрые.       — Прости, дорогая. Как-то это… само собой.       — Скорпиус говорил, ты много плакала, когда я была у тебя в животе, — говорит она серьезно. — Мне кажется, я это помню. Мы тогда жили в мэноре все вместе. Ты со мной, Скорпиус, Драко и… этот. Страшный. Он обижал тебя?       — Нет. Он помогал мне.       — Тогда из-за папы?       — Да, Айви. Из-за папы. Мне было очень больно и обидно, что ты не сможешь с ним познакомиться.       — И мне, — веки Айви слипаются, она с трудом не дает себе уснуть. — То есть, мы чуть-чуть познакомились, когда я была у тебя в животе, но это не по-настоящему. Не считается. А вот с Гришей… мы были знакомы. И дружили. Это было по-настоящему. Так ведь?       Айви все-таки сдается сну, а я еще долго сижу рядом, разглядывая дурацкие часы, не замечая даже движение их стрелок, потеряв счет времени.       Горькое осознание подступает ко мне с ночной тишиной: рано или поздно Гриша станет для Айви и для меня таким же воспоминанием, далеким и смутным, как полузабытый сон.       «Почти невозможно поверить: это все по-настоящему было».