Фенрир

      В день прощания Уилтшир окутан туманом. Он такой плотный, что, кажется, его можно потрогать руками. Туман стелется по лугам, клубится над озером. Из-за него все происходящее кажется мне еще более нереальным.       Нереален дом, нереальны проходящие перед ним люди. Я даже не могу различить их лица. Какое мне дело до них, если все вокруг — ненастоящее? Просто не может быть настоящим. Ведь я чувствовала, была уверена в том, что дом Гриши со временем станет и моим домом, его племя — моим племенем. Воспоминания, которым не суждено сбыться, давят на меня отовсюду. Сознание выхватывает лишь отдельные фрагменты, ноги механически несут меня вперед.       Останавливаюсь возле озера, потому что там останавливаются все. Озеро, в котором Гриша предлагал мне искупаться, а я предложила сделать это летом. Летом, которое никогда не настанет.       Люди расступаются, пропуская вперед Галахада. Он идет медленно, держа в руках тяжелый на вид короб из темного дерева, покрытый символами. Короб открыт, любой желающий может видеть то, что внутри. Когда Галахад проходит мимо меня, я прикрываю глаза, ведь я уже все видела. Это было гораздо хуже, чем с черепом Фенрира — не потому, что останки покрыты частями плоти, мертвой, обожженой. Но потому, что по ним действительно можно узнать человека, которыми они были раньше.       В тот момент я была ближе к обмороку, чем до этого.       Галахад останавливается у кромки озера, произносит для собравшихся какие-то слова. Простые, ничуть не напыщенные. Я его почти не слушаю. От меня слов не требуют, достаточно того, что я пришла сюда — в последний раз. Когда Галахад замолкает, кто-то из оборотней подносит крышку от короба, чтобы запечатать его навсегда.       На курган Галахад отправляется один. Ведь это место только для Фенрира… и его подруги, которой я больше не являюсь. Мне даже не позволено будет когда-либо посетить последнее пристанище моего любимого человека, место, где в холодной земле навсегда будет похоронена его улыбка.       Только мысли об Айви заставляют меня уйти с туманного берега. Я бреду мимо людей, мимо дома, пока не остаюсь в одиночестве. Дороги до мильного камня как раз должно хватить, чтобы принять решение. Ведь в складках мантии у меня — кинжал, покрытый кровью, и я должна передать его Грейнджер. Должна ли? Слишком очевидно Галахад этого хотел. Слишком легко орудие убийства попало ко мне в руки.       Но что, если все правда? Да, пожалуй, отдать его все-таки стоит. Грейнджер не дура, ее не так-то просто обмануть. Возможно, даже получится убедить ее помочь мне воспользоваться Всевидящим. Одна я точно не справлюсь с ним, но если Грейнджер подтвердит причастность кинжала и согласится направить могущественную магию на поиски истины… я смогу увидеть, что же произошло в Гамбурге на самом деле. Мордекай помог мне семь лет назад — значит, и сейчас должно получиться. В тот раз видение было весьма смутным, я распознала только место, но не людей. Сейчас я постараюсь получше. Только бы Грейнджер не отказала мне.       — Лаванда?       Кажется, меня зовут уже не первый раз. Я слышу женский голос, но будто бы не могу вынырнуть из своих мыслей. Это удается, только когда меня осторожно берут за руку. Я вздрагиваю, поворачиваясь, чтобы увидеть изрезанное шрамами женское лицо.       Бледная, с испуганно бегающими глазами, Сирша говорит быстро:       — Лаванда, мне так жаль… Я…       Я морщусь, чувствуя приступ слабости. Гриша хотел защитить эту женщину — и не смог. Кажется, я видела ее среди людей, собравшихся у озера. Рядом с Сиршей стоял мужчина, держа на руках их ребенка. Тот самый мерзавец, обративший ее. Не так уж сильно Галахад стремится продолжать делать то, что начал Гриша, раз пустил на эту землю подобного отморозка. Но что могу сделать я? Я больше никто здесь, мое мнение не имеет значения. Сирша в курсе, что обстоятельства изменились, тогда о чем она хочет меня просить?       — Я не знаю, кому еще могу об этом сказать… Если Галахад поймет, что я видела…       Она оглядывается пугливо назад, будто что-то услышав со стороны дома. Снова посмотрев мне в глаза, говорит быстро, запинаясь:       — Он точно все понял, он тоже видел… И вытер кровь, чтобы никто больше не заметил.       Я хватаю ее за локоть.       — О чем ты говоришь?       — Кровь, Лаванда. Останки Гриши… они кровоточили сегодня утром.       Дурнота накатывает волной, заставляя опустить голову. Я пытаюсь осознать, что это значит, и не могу.       — Крови было совсем немного. Галахад убрал ее, чтобы никто не почувствовал. Запах сожженной плоти перебивает для нас все остальное. Я бы тоже не почувствовала, если бы не видела.       — Сирша, — выдавливаю глухо. — Я не понимаю… Его сожгли, откуда… Откуда могла взяться кровь?       Она кусает губы, прежде чем мне ответить.       — Я не уверена, но… возможно, он регенерирует. Очень и очень медленно, почти незаметно. Нет, подожди!       Сирша удерживает меня, когда я бросаюсь назад.       — Лаванда, стой! Да стой же ты! — Она обхватывает мои плечи ладонями, заглядывая в глаза. — Я очень хотела бы вернуть Гришу. Но это… всего лишь пара капель крови. Его убили слишком… слишком надежно, чтобы это было так просто. И Галахад это осознает. Он теперь Фенрир, хоть его власть и шаткая пока. Он ни за что ее не упустит. Если еще что-то и можно сделать… нужно действовать наверняка.       — Сволочь, — рычу я. — Сволочь! Я знала, что он…       — Галахад этого действительно не делал, — говорит Сирша, плотнее сжимая мои руки, чтобы я никуда не делась, а выслушала ее. — Никто б его за это не простил, если бы учуяли правду. Но это не значит, что он так просто откажется от титула. Лаванда, ты понимаешь?       Резко выдохнув, я киваю. Первое и самое главное, что мне понятно: времени что-то предпринять у меня чрезвычайно мало. Гришу похоронили с намерением не дать ему восстановиться, если это вообще возможно. Если в останках и правда сохранились какие-то капли жизни, которые не заметила даже я, даже Грейнджер, холодная земля кургана остановит процесс. Гриша станет частью той первородной звериной энергии своего далекого предка, которая когда-то дала начало всем оборотням, бесплотной и спящей.       Эта мысль наталкивает на другую, вспыхивающую в голове отчаянной надеждой:       — Курган Фенрира, его магия — ее можно использовать.       Сирша быстро кивает:       — Возможно. Но это… другая магия, звериная. Я мало о ней знаю. Только то, что у них многое завязано на крови, не используется волшебная палочка. И курган… Волки опасаются этого места, говорили даже, на нем когда-то давно приносились жертвы.       Как только Сирша произносит это, все вдруг складывается в моей голове.       Я словно бы знала это и раньше. Знала, что мне потребуется помощь, о которой я не захочу просить. Потребуется магия настолько чуждая, что все внутри восстанет против нее.       — Мне нужно немного времени. У тебя получится держаться подальше от Галахада? Он может понять что-то.       Сирша опускает взгляд.       — Отец моего ребенка хочет проводить с нами как можно больше времени. Галахад согласился отдать меня ему и вряд ли теперь задается вопросом, что со мной будет. Лаванда…       — Да. Я понимаю. Сирша, спасибо… Я сделаю все, что в моих силах. Пожалуйста, будь осторожна.       Все еще глядя вниз, она продолжает цепляться за мои руки, и мне приходится осторожно высвободиться из них. Как бы ни было трудно оставлять Сиршу здесь, я должна уйти. Добежав до мильного камня, сразу трансгрессирую.       В конце концов, я обещала Гермионе и Драко не лезть в Гамбург или Лондон к оборотням. Про Корнуолл и темного мага речи не было.

* * *

      Шквалистый ветер с моря чуть не сбивает меня с ног, едва я приземляюсь. До нужного места снова бегу, забыв о слабости — трансгрессировать туда не получится. Город Фалмут словно застыл в сонном оцепенении, на улице почти нет людей. Я мчусь по пустынным улицам, по брусчатой площади, чтобы резко свернуть на переулок, в конце которого виднеется сложенный из темного камня особняк. Когда я была здесь в прошлый раз, царил разгар лета, палисадник перед домом утопал в зелени, зеленым был и плющ, оплетающий каменную кладку. Сейчас же все мертво, холодно, безразлично, словно бы личность хозяина владений наложило на окружение свой отпечаток.       Я останавливаюсь рядом с темной зловещей махиной, вглядываясь в окна. Когда-то их закрывали изнутри тяжелые пыльные портьеры, которых теперь нет, но через окна все равно ничего не видно, как будто внутри дом пуст.       Звать вслух или магией не нужно, владелец дома и так уже знает, что я здесь. Как и знает, скорее всего, зачем я пришла. Остается лишь подобрать слова, чтобы он прислушался ко мне.       — Северус…       Холодный ветер бьет в лицо, и я замолкаю. Не думала же, что спустя столько лет меня примут с распростертыми объятиями.       — Северус, мне нужна твоя помощь. Оборотень… он регенерирует, но слишком медленно. Его ударили кинжалом, били заклятиями, сожгли… Похоронили на кургане Фенрира. Но он еще может восстановиться, понимаешь? Он сильнее, чем кто-либо, и я… я должна его вернуть. Северус!       Дом глядит на меня темными проемами пустых окон. У него нет для меня ответа.       — Я не уйду! — повышаю голос. — Только не сейчас! Если можно сделать хоть что-то, я это сделаю. Мне просто не хватает… не хватает времени, знаний. Ты бы мог…       Нет.       Меня словно бы стегает новым порывом ветра, но это не он. Я не слышу голоса и не чувствую магии, но отказ приходит ко мне в голову холодным четким импульсом.       — Северус, пожалуйста, — голос срывается от отчаяния. — Ты ведь знаешь, каково это. Ты терял, твоя нужда была не менее сильной. Ты рассказал мне о ней, хотел, чтобы я знала, разделила это с тобой. Если ты все еще так чувствуешь, если хоть что-то осталось… пожалуйста, помоги мне.       И снова тишина. Только ветер шумит деревьями.       Как же глупо взывать к его чувствам. Мне нечего предложить Снейпу. Если бы не Айви, я б согласилась на все, даже остаться навсегда в этом проклятом доме, как он когда-то и хотел. Но, как и шесть лет назад, я не могу бросить свою дочь. Мне остается лишь кричать в пустые окна, и я кричу со злобой:       — Я больше никогда не обращусь к тебе с просьбой, обещаю! Ну неужели я недостаточно еще тебя достала?! Помоги один последний раз — и ты больше никогда меня не увидишь! Я знаю, должно быть что-то — какой-то ритуал или заклятье. Даже если это что-то…       Убирайся.       Новый импульс бьет под дых, настолько он сильный, остервенелый. Снейпа я умудрилась разозлить.       — Нет. Северус, я люблю его. Он так сильно нужен мне. Ты говорил, что даже с ребенком, со своим собственным домом, работой в Министерстве — я все еще потерянная девочка. До Гриши так действительно и было. Без него… я буду существовать дальше. Но это уже не жизнь. В этот раз дело не в мести, не в желании наказать виновного. Я действительно могу его вернуть. Мне нужно только немного помочь…       Силы покидают меня с последним словом. Безнадежность подкашивает ноги, я падаю вперед на колени, сжимаю пальцами в горсть мерзлую землю.       — Пожалуйста, Северус.       Ветер вокруг постепенно стихает. Оранжевое закатное солнце отражается в окнах, заставляя меня зажмуриться и сглатывать злые слезы.       — Пожалуйста…       Ведь он видит меня сейчас, так? Рассматривает в своей обычной отстраненной, изучающей манере с оттенком презрения, словно я червяк на разделочной доске под занесенным им ножом. Я могу во всех деталях представить его узкое костистое лицо. Когда-то давно Снейп позволял мне увидеть на нем тень мягкости, каких-то человеческих чувств, все еще не потухших в душе. Но теперь эту тень невозможно представить даже мысленно, как ни старайся. Он слишком хорошо слился со своей обителью, предназначенной ему самой судьбой.       Открыв глаза, я вижу перед собой лист потемневшего от времени пергамента. Хватаюсь за него обеими руками, вчитываюсь жадно в написанные причудливо вытянутыми строками слова. В сгущающихся сумерках труднее их разобрать, но видно, что это не почерк Снейпа. Язык похож на староанглийский, но будто бы исковерканный, я с трудом понимаю смысл.       Взгляд цепляется за одну фразу, и я убеждаюсь, что поняла все верно.       — «Кровь врага». Кровь врага должна пролиться на останки. Это же…       Пустые окна смотрят на меня с холодной насмешкой.       — Заклинание призовет убийцу к орудию убийства, — говорю я четко, чтобы Снейпу не показалось, будто я готова отступить. Еще даже не произнося начертанное на свитке заклинание, уже чувствую, как слова застревают в моем горле. — И его кровь должна пролиться на останки. Северус, я все поняла.       Поднимаюсь на ноги, отчего-то вдруг со всей четкостью ощущая тяжесть кинжала.       — Спасибо. Клянусь, что больше не потревожу тебя, даже если мне снова будет что-то очень нужно, даже если встанет вопрос жизни и смерти. В кои-то веки тебе не придется марать руки за меня. А после этого, — опускаю взгляд на пергамент, — ты уже точно не сможешь назвать меня девочкой.       Развернувшись, я быстро ухожу, и колючий взгляд впивается между лопаток, не оставляя даже мысли о том, чтобы обернуться в последний раз.

* * *

      Взбираясь на курган по мерзлой земле, я все-таки поскальзываюсь и падаю ничком. Руки в грязи, но я не теряю ни секунды, чтобы очистить их — и наверху оказываюсь ровно в тот момент, когда на горизонте блещет последний луч красного солнца. Вокруг остаются лишь клочья тумана, светло-желтого, будто подсвеченного. Со стороны леса неподалеку подступает тьма.       Землю напротив древнего менгира приходится рыть вручную — на этом холме не следует использовать обычную магию. Даже трансгрессия на берег острова отозвалась во мне протестом, пришлось приложить чуть больше усилий; не хочу рисковать, проверяя, что будет, если начну раскапывать древнюю волчью могилу заклинанием.       Поэтому Сиршу, давшую мне перед этим небольшую лопату, я поминаю добрым словом — сама бы ни за что не догадалась. Мысли заняты совсем не банальными задачами, а ведь роясь в мерзлой земле голыми руками, я бы провозилась до рассвета. Сирша же помогла мне пробраться к острову незаметно для остальных оборотней; благо, по ее словам, в доме после церемонии осталось не более пяти человек. Но как минимум один из них может побежать докладывать Галахаду, если учует мое присутствие, а значит, действовать нужно скрытно.       Руки уже заметно болят, когда лопата наконец бьется о крышку короба — в земле я стою по пояс. Приходится приложить еще прилично сил, чтобы открыть ее; она не заколочена, но слишком тяжела для простого человека.       Вот и кости, чуть покрытые обгоревшей плотью. Запах бьет в нос, к горлу подкатывает тошнотворный ком. Я осторожно беру череп, стараясь в этот момент видеть перед собой лишь останки, не задумываться о том, чьи они. Запаха крови я, конечно же, не почувствую, у меня не волчий нюх — но ее и не видно, на пальцах не остается красного следа. Возможно ли… что Сирша ошиблась? Или даже обманула меня. Но зачем?       Мерлин и Моргана, неужели все это одна чудовищная ошибка… Все же знают: если голова оборотня отделена от туловища, да к тому же столь долгое время, если тело сожгли — шансов нет. Нет такого заклинания, чтобы вернуть к жизни холодные останки, к настоящей жизни, а не ее подобию. Нет смысла тревожить Гришину могилу.       Гриша…       Это действительно он. Я провожу пальцами по надбровным дугам, вискам. Закрыв глаза, прижимаюсь к черепу лбом.       «Буду ждать тебя в конце этой ночи».       Неясное чувство заставляет разомкнуть прикосновение. Переложив череп в одну руку, я смотрю на ту, которой касалась затылка — и вижу.       Вижу!       Кровь кажется черной в наступивших сумерках. Она даже не теплая и холодит пальцы. Но она есть.       Дрожащими руками я укладываю череп на дно вырытой ямы, достаю и остальные уцелевшие кости, быстро выбираюсь наверх. Пути назад нет, только не теперь, когда я увидела кровь.       Достаю пергамент и кинжал. Когда заклинание сработает, мне потребуется вся моя скорость. Кто бы ни появился передо мной, это будет тот, кто нанес орудием смертельную рану. Такая магия требует платы — ею станет смерть призванного человека. Если учесть, что он смог победить Гришу, это будет очень сильный маг… а значит, рассчитывать я смогу только на внезапность.       Если же это окажется оборотень, то мне поможет только чудо.       Примеряю к руке кинжал, он ложится легко; держать лучше лезвием вниз — так будет удобнее наносить удар. Палочка моя закреплена на поясе, я выхвачу ее сразу, как только отпадет необходимость в пергаменте с заклинанием. Без лишней необходимости магию применять нельзя, но это не значит, что я останусь без защиты.       Набрав побольше воздуха в легкие, читаю первые слова. Они звучат грубо и царапают горло, но я не стараюсь смягчить речь, выговариваю все как можно правильнее и четче. Едва подойдя к концу отрывка, уже чувствую, как рот наполняется тошнотворным металлическим вкусом, но стараюсь не думать о том, что это значит. Поздно беспокоиться о чистоте души, я все для себя решила.       Темная магия оказывается именно такой, как я думала; она наполняет тело тяжестью, вливается в вены, струится наружу с каждым произнесенным мною словом. Ночь вокруг словно начинает сгущаться быстрее, чернота наступает со всех сторон, отзываясь эхом на произнесенные фразы. Вместе с этим мысли растворяются в голове, уносятся куда-то в эту черноту, ведь это гораздо легче и приятнее — не осознавать, что творишь, отдаться силе, а не контролировать ее. Я удерживаю свой разум изо всех сил, не переставая произносить слова столь же черные, как тьма над волчьим курганом. Они царапают, и жгут, и режут горло, и в какой-то момент застревают в нем. Я кашляю, не переставая шевелить губами, но мрак, вместо того, чтобы вытекать наружу, затопляет нутро, проникает в легкие, перекрывая дыхание.       Боль, невыносимая, обжигающая, пронзает насквозь. С ужасом понимаю, что перестала контролировать заклятье, ведь оно уже прозвучало над этой землей, отравило воздух, и теперь ему лишь нужна моя энергия. Оно напитается ей, ему все равно, даже если мои внутренности сгорят. Темная магия не прощает самонадеянность.       Я падаю, продолжая кашлять, в какой-то момент меня начинает рвать желчью. Из-за боли в груди не сразу осознаю, отчего бедро словно прижигает холодным огнем. Ору, хватаясь через одежду за метку, ору так, что выступают слезы, и катаюсь по земле — но уже не чувствую металла в горле и хотя бы перестаю блевать. Прикосновение отпускает так же резко, как схватило, мне требуется еще несколько быстрых выдохов, чтобы прийти в себя.       — Ну спасибо, — говорю, сглотнув. — Спасибо, твою ж…       Барахтаться на земле нет времени, подняв кинжал, я встаю на четвереньки, затем и на ноги; пергамент все это время был намертво зажат в моей руке. Сплюнув желчь, я снова начинаю читать, быстро подхватывая ритм, уже повисший в воздухе. Легкие все еще печет, но и пятно на бедре ощущается свежим клеймом, так же, как шесть лет назад. Оно в полной мере выполняет свою задачу — не дает забыть, пульсирует в такт звучащим над курганом словам, оставляет разум ясным. На финальных строчках я повышаю голос, почти торжественно, давая понять этой мрачной силе, что ей не дано отвратить меня от намеченной цели.       Последнее слово гремит, колет в сердце, и стихает, но магия вокруг лишь набирает обороты. Воздух передо мной клубится и уплотняется, я разжимаю сведенные судорогой пальцы, отпуская лист с начертанным темным заклятьем, потому что оно уже сработало, как и было нужно. Хватаю палочку и заножу для удара кинжал, а нервы натянуты струной.       Я почти уверена, что передо мной появится Галахад.       Мордекай побил его когда-то, был быстрее и успел нанести удар, намеренно не смертельный. Но то Мордекай… Даже Грейнджер пока не удалось сравниться с ним. Невероятная сила размозжила оборотню голову и надолго отправила в отключку. Будет ли достаточно моего удара кинжалом, даже посеребренным, даже с учетом внезапности и дезориентации, вызванной перемещением? Вероятно, добивать все же придется заклинаниями, используя весь свой арсенал.       Тьма впереди разрастается, приобретая очертания человека.       И я бью со всей силы туда, где должно быть его сердце. Острый кинжал легко входит в грудь, лишь слегка задевая ребро, резонирует в живой плоти, отзываясь на зов заклятья.       Только потом смотрю в распахнутые от потрясения глаза — не голубые, совсем не те, что я ожидала увидеть.       Но они мне тоже знакомы.       Мы глядим друг на друга одно бесконечное мгновение.       Хватая ртом воздух, Ллойд шагает назад и, оступившись, падает в разрытую могилу.