Muse / Муза

— Я уже могу посмотреть? — Еще нет. В комнате с высокими потолками стояла тишина, тишину нарушало пение птиц снаружи. — У меня судорога в ноге. — Не двигайтесь. Вы выглядите идеально такой, какая Вы есть. Тихое хихиканье, затем вздох. — Я почти закончил. Наберитесь терпения. Это будет стоить того, чтобы подождать. Женщина изо всех сил старалась оставаться неподвижной в той позе, в которую он повернул ее тело три часа назад. Ремус поднял взгляд от холста и опытным глазом оценил истинный уровень ее дискомфорта. Он видел, что мышцы женщины сжались под бледной кожей, но они еще не напряглись. Он решил, что она может продержаться в этой позе еще немного; конечно, достаточно долго, чтобы он смог закончить заказанную картину. Ремус резко выдохнул, выпустив воздух так, что светло-коричневая чёлка поднялась надо лбом. Когда он наклонился вперед и снова приложил кисть к холсту, волосы снова упали ему на глаза. Он не стал убирать их с глаз; он привык смотреть сквозь пряди, поэтому проигнорировал их и быстро, но кропотливо закончил работу над бликами в волосах натурщицы. Через десять минут раздалось жалобное... — Мистер Люпин... — Просто Ремус, и я закончил, — сказал он, выпрямляясь на своем табурете. — Теперь ты можешь вытянуться. Она распрямилась прежде, чем разрешение двигаться сорвалось с его губ, и потянулась с преувеличенным вздохом облегчения. Ремус улыбнулся ее драматизму и встал, более спокойно разминая затекшие конечности. Стоя с легкой грацией, выдававшей ее прошлое танцовщицы, обнаженная женщина средних лет со все еще потрясающим телом сократила расстояние между собой и Ремусом, остановившись рядом с молодым долговязым мужчиной, чтобы взглянуть на законченную картину. — Боже мой, — пробормотала она, поднося тонкую руку ко рту. — Вы замечательная натурщица, миссис Харпер, — мягко сказал Ремус, немного подвинувшись, чтобы дать ей возможность рассмотреть картину. — Я... я выгляжу... — Прекрасно, — закончил он, понимая, что она на грани слез. — Конечно. Я рисую только красивые вещи. Ремус улыбнулся, наблюдая, как ее лицо то загорается, то сморщивается от переполнявших ее эмоций. Он делал много таких обнаженных портретов для светских дам в возрасте, которые хотели — нет, нуждались — снова почувствовать себя привлекательными после того, как их взрослые дети ушли из дома, или их менее зрелые мужья оставили их ради молодой, юркой секретарши. Чаще всего, увидев изображение на холсте, женщина заканчивала тем, что либо рыдала у него на плече о потерянных годах, либо приставала к нему. Соня Харпер повернулась к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Он успокаивающе обнял ее все еще обнаженные плечи, затем слегка вздрогнул, когда почувствовал, как ее рука скользнула вниз по его спине и коснулась его задницы. А иногда они делали и то, и другое. Ремус легонько похлопал ее по плечу и вырвался из объятий. — Я могу порекомендовать замечательного рамщика... — сказал он, пытаясь отвлечь ее. — Ремус... — Миссис Харпер... Соня... — вздохнул он, ненавидя это все больше и больше с каждым разом. Неужели эти женщины не изучили его жизнь, прежде чем нанять его? — Не то чтобы я не считал Вас красивой женщиной — я считаю, и если бы Вы были мужчиной, я бы точно заинтересовался... Ее, без сомнения, хирургически усовершенствованные губы удивленно разошлись. — Вы гей? — Очень, — подтвердил он, и ее лицо опустилось. — О. Она снова посмотрела на мольберт, и Ремус потянулся за халатом, протягивая его ей. Она взяла его, но не надела, и Ремус занялся чисткой кистей, надеясь поскорее уйти. — Как... как ты можешь рисовать женщин так, если ты их не хочешь? — тихо сказала Соня, и он остановился, глядя на нее. — В них есть такая... страсть, и ты запечатлел... — Ваше сердце, — сказал Ремус, улыбаясь ей. — Это изображение Вашей внешности, которая, конечно, прекрасна, но здесь сияет Ваше сердце, Соня. Возможно, именно потому, что меня не отвлекают Ваши изгибы, я могу видеть Вас такой, в то время как натурал мог бы видеть только внешнюю красоту. Улыбка медленно расползлась по ее лицу, и она набросила зеленый шелковый халат на плечи с практическим и определенно соблазнительным пожатием плеч. — Хочешь выпить, Ремус? Ремус поймал расчетливый взгляд ее глаз, прежде чем она кокетливо затрепетала ресницами — несмотря на то, что была слишком в возрасте, чтобы позволить себе такое кокетливое поведение. Он знал, что она будет одной из тех, кто попытается обратить его, изменить его, и сейчас он просто хотел убраться из Доджа. — Нет. Нет, спасибо, — вежливо сказал он. — У меня... скоро встреча. Я соберу вещи, пока вы одеваетесь, а потом, если можно, я заберу оплату и позволю вам продолжить ваш день. Разочарование и вспышка гнева в ее карих глазах заставили его отвернуться, он старался казаться бесстрастным, пока он собирал свои кисти. Его раздражало, что женщины, которых он рисовал, казалось, думали, что его сексуальные предпочтения — это выбор, то, что он может включать и выключать, как тумблер. Они воспринимали новость о его гомосексуальности как вызов, вместо того, чтобы смириться с тем, что он просто не находит их привлекательными. Его вещи были быстро упакованы в сумку, и он нашел слегка недовольную Соню Харпер в прихожей старинного дома, который она выиграла в результате недавнего развода. Она вырвала чек из книги, которую держала в руках, и дразняще помахала им прямо вне его досягаемости. — Ты уверен, что не хочешь выпить? — подначивала она. Ремус улыбнулся, но сказал твердо. — Нет, спасибо. Мне действительно пора идти. Соня разочарованно вздохнула, но протянула ему чек, и Ремус тайком проверил цифры, прежде чем сложить его и аккуратно положить в карман. Этот один чек обеспечит ему крышу над головой и пищу в желудке еще на два месяца. "Это стоит того, чтобы ко мне приставали", — сказал он себе, принимая ее неуместный поцелуй на прощание и спускаясь по ступенькам. Он положил сумку на заднее сиденье своей машины и быстро сел в нее. Отъехав от дома (дома? чертовой усадьбы) с легким визгом шин, он вздохнул с облегчением. Другой встречи не было — он возвращался в свою квартиру, которая была размером примерно с ванную комнату Сони Харпер. Его живопись позволяла ему оплачивать все счета, и сейчас комиссионные росли, но жизнь Ремуса была далека от комфорта. Он жил от зарплаты до зарплаты, подрабатывая в кафе и ресторанах. Это означало меньше времени на живопись и наброски, но это позволяло оплачивать счета, держать живот в достаточной степени наполненным и заправлять машину, хотя она действительно нуждалась в замене... Как по команде, его маленькая синяя машинка зашипела, но, к счастью, продолжала ехать. — Давай, детка, — пробормотал Ремус, похлопывая по рулю. — Просто продолжай ехать, пока мы не получим большой перерыв. Тогда ты сможешь оставить свои колеса и уйти на пенсию. В художественном сообществе поговаривали, что он собирается выставиться в большой лондонской галерее, и Ремус отчаянно пытался не питать надежд до тех пор, пока не будут подписаны контракты. Для двадцатипятилетнего парня участие в собственной выставке наряду с уже состоявшимися, работающими художниками было бы замечательным достижением и принесло бы ему большое признание, но удача не сыграла никакой роли в его успехе. Он долго и упорно работал с четырнадцати лет, чтобы попасть сюда, и на этом пути было много разочарований. Много лет назад он научился не считать цыплят, пока они не вылупились, но все же... Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет так. Ремус был уже близко к своей мрачной квартире и притормозил на красный свет. Прежде чем он полностью остановился, загорелся зеленый, и он снова нажал на педаль газа, машина рванулась вперед. Он был уже на полпути к перекрестку, когда услышал резкий визг тормозящей машины. Ремус вовремя повернул голову и увидел, как красный седан слишком быстро несется к нему, и за секунду до того, как визжащий, скрежещущий звук удара металла о металл заполнил его уши. Боль пронзила его тело, как молния, и Ремус закричал в агонии, прежде чем все вокруг, к счастью, стало черным. Продолжение следует...