Muse / Муза

Четыре месяца спустя — Черт! Громкое ругательство эхом разнеслось по комнате, когда Ремус схватил холст и швырнул его в белую стену своей студии. Мокрая краска размазалась по поверхности; красные, желтые и зеленые полосы потекли по шероховатой белизне на пол, где теперь лежала испорченная картина. Ремус уставился на беспорядок в своей мастерской, затем повернулся и опрокинул миску с фруктами, которую он пытался нарисовать, через всю комнату, наблюдая, как красочный керамический тазик разлетается на мелкие кусочки, а красные и зеленые яблоки катятся по полу. Он не получил такого удовлетворения от уничтожения неодушевленных предметов, как надеялся, вместо этого вулканический гнев, который кипел в нем, теперь остыл и сменился чувством острой безнадежности. Потерев лицо испачканной краской рукой, Ремус громко застонал и тяжело сел обратно. Он опустился на табурет, уперся локтями в колени и провел руками по волосам, пытаясь унять стук в голове, который только что усугубился после его вспышки гнева. Головные боли, оставшиеся после автомобильной аварии, в которую он попал четыре месяца назад, стали реже, но не потеряли в интенсивности. Зажмурив глаза, он помассировал пальцами виски и сделал несколько глубоких, надеюсь, очищающих вдохов. В результате столкновения он получил серьезные травмы: переломы конечностей, сотрясение мозга и много-много порезов от того, что стекло и рваный металл впились в его плоть. Сломанная нога и ключица зажили за положенные пару месяцев; единственным напоминанием о них была периодическая боль в плохую погоду. Последствия травмы головы рассасывались дольше, головные боли были нерегулярным раздражителем, который, по заверениям врачей, со временем прекратится. Но больше всего на Ремуса подействовали шрамы, оставшиеся после глубоких ранений. Он никогда не считал себя особенно тщеславным человеком: он следил за собой, был опрятен и аккуратен, и, хотя он знал, что не собирается побеждать на конкурсах красоты, Ремус был привлекателен... Раньше. Его палец проследил длинный шрам, который теперь украшал боковую часть его лица. Осколок от разбитого лобового стекла рассек щеку от виска до сантиметра от уголка рта. Это была своего рода ирония, конечно, в том, что кривая идеально повторяла контур его лица и рассекала щеку почти точно пополам; он и сам не смог бы нарисовать ее более симметрично. Но он не видел в этом красоты, как не мог найти ее и в других многочисленных шрамах, которыми было усеяно его слишком хрупкое тело. Рассеянно проведя рукой по покрытой тканью груди, Ремус вздохнул и встал, взял бутылку с растворителем и подошел к разбрызганным краскам. На мгновение он полюбовался эффектом краски на простом белом фоне, затем смочил тряпку в растворителе и провел ею по пятну. Закончив убирать свидетельства потери контроля, он вымыл руки и отправился на тесную кухню, чтобы сделать себе сэндвич. Хлеб был черствым, и, выскребая из банки последний клубничный джем, он почувствовал приступ паники. Сразу после аварии ему предложили место для выставки его работ в большой галерее. Он выставил бы свои работы рядом с признанными художниками и получил бы столь необходимую ему известность, что привело бы к продажам и увеличению комиссионных. И, следовательно, больше денег. Крайне необходимых денег. Но была одна проблема — та же самая, из-за которой он бросил в стену еще один холст. Он не мог рисовать. Не мог рисовать, не мог делать наброски, не мог провести чертову прямую линию под линейку. После аварии он неделями не мог взять в руки карандаш, а когда смог, у него не хватило сил набросать что-нибудь. После снятия гипса с руки его запястье было слабым и все еще нуждалось в физиотерапии, чтобы восстановить силы. К тому времени, когда он снова смог физически рисовать или делать наброски, он не рисовал ничего месяцами, а когда пытался, то просто... не мог. Казалось, что весь его талант вытек из него вместе со многими единицами крови, которые он потерял в тот день. Его наброски выглядели скованными и бесформенными, его картины — мутными и безжизненными. Он потерял вдохновение. Он потерял свою музу. И он был в ужасе от того, что это означало для его оставшейся жизни. Выбросив пустую банку из-под варенья в мусорное ведро, он сложил хлеб пополам и запихнул его в рот, сев за крошечный кухонный стол. Джем вытекал из туннеля, образованного хлебом, и капал на газету перед ним. Ремус ругнулся — он еще не читал газету — и пальцем стер сладкие капли с раздела объявлений. Он сунул липкий палец в рот и стал слизывать джем, когда на глаза ему попалось запятнанное объявление. Запишитесь на занятия в вашем общественном центре Найдется занятие для всех! Места еще свободны: Гончарное дело Строительство моделей самолетов Рисование Иностранный язык (подробности по телефону) Танцы сальса Позвоните 01-8441-93022, чтобы записаться. Его рука отнялась от рта, и он перечитал объявление. Может быть, именно это ему и следует сделать — вернуться к основам, начать все сначала. Нахмурившись, он пожевал губу. Предполагалось, что у него будет собственная выставка в известной лондонской галерее с другими известными, престижными художниками... а он собирается пойти на курсы для начинающих? Он станет посмешищем в индустрии, если кто-нибудь узнает об этом. Его плечи опустились, когда он подумал о двух портретах и одном одиноком пейзаже, которые он закончил в своей студии. Ты станешь посмешищем, если окажешься почти ни с чем, Люпин. Он громко вздохнул и потянулся к телефону, который каким-то чудом еще не был отключен, прежде чем он успел передумать. — У меня не так уж много гребаных вариантов, не так ли? На следующий вечер — И... Ремус, да? Присаживайтесь, где хотите. Добро пожаловать. Приветствую всех. Сегодня мы попробуем нарисовать что-то простое... фрукты. Почувствуйте, как это делается... Ремус старался не фыркать. Воздушно-феерическая женщина в стиле хиппи продолжала лепетать о потере себя и знакомстве со своим внутренним художником, что в ее устах звучало довольно грязно и напомнило Ремусу о том, как давно он не знакомился ни с кем, кроме себя. И не похоже, чтобы это изменилось. Он безучастно огляделся вокруг, уже жалея о своем решении записаться в общественный кружок рисования. Среди других учеников были в основном пожилые пары пенсионеров, которые выглядели необъяснимо взволнованными возможностью провести следующие три часа, срисовывая фрукты. Была и одинокая женщина, хотя Ремус сомневался, что она вернется на следующее занятие... она выглядела такой же скучающей, как и Ремус. Он подавил вздох и попытался сосредоточиться, пока невысокая женщина с длинными, дико вьющимися рыжими волосами и бусами, нанизанными на шею, клала два яблока — одно красное, другое зеленое — на постамент перед ними, а затем добавила банан. Ремус сжал кулаки, пытаясь не дать себе подойти и переставить еду: яблоки были повернуты неправильно, банан лежал под неудобным углом... Просто, черт возьми, нарисуй эти чертовы штуки, Люпин. Три часа спустя он уже испортил все листы бумаги вокруг себя и вырывал двенадцатый лист из блокнота, сжимая его в руках от разочарования. Учительница, Серендипити, двигалась к нему с назидательным выражением на обычно спокойном лице. — Ремус. Это было прекрасно... — Это было ужасно, — прямо сказал он, и она покачала головой. — Нет, возможно, это было лучшая работа в классе, — возразила она, и Ремус только сейчас смог удержаться от того, чтобы не сказать ей, что он не сомневается в этом, но по сравнению с тем, что он мог бы сделать... — Это было позорно. Я могу лучше, — настаивал он. Серендипити нахмурилась — казалось, он пробил ее вечно жизнерадостный фасад — но она хлопнула в ладоши и с энтузиазмом обратилась к остальному классу. — Хорошо! На сегодня все. Практикуйтесь дома сколько угодно, а в следующий раз мы перейдем к цветам. На этот раз Ремус простонал вслух, и Серендипити бросила на него грязный взгляд, после чего пошла прощаться со старшими, более приятными членами класса, оставив Ремуса стыдиться самого себя. Не ее вина, что твой эскиз выглядел так, будто его делала слепая обезьяна с тремором. Он был прав не в том, что вел себя так чертовски высокомерно — но его наброски были ужасны. Перспектива была неправильной, баланс, тени... и он не мог продолжать обвинять расположение фруктов. Он должен был суметь сделать так, чтобы это выглядело хорошо, черт возьми. В прошлом году он сделал портрет для семидесятидевятилетней разведенной женщины и заставил ее выглядеть на двадцать лет моложе. Если он смог сотворить такое чудо, то должен быть в состоянии сделать пару яблок и банан. Страшная мысль ударила его как кувалда и остановила на месте. Что, если я навсегда потерял способность к рисованию? Что, если я больше никогда не смогу рисовать или делать наброски? Искусство было всем, что он когда-либо знал, всем, чем он когда-либо хотел заниматься. С того момента, как он смог обвести мелком свою маленькую пухлую руку, он редко оставался без какого-либо художественного инструмента. Искусство было его сердцем и душой, и он был неполным без способности запечатлеть красоту. Это было все, чего он когда-либо хотел. Его грудь сжалась, и дышать стало почти невозможно, когда все вопросы, которые он подавлял в себе, наконец, вырвались на первый план. Что, если я не смогу вернуть ее? Что мне делать, если я не могу этого сделать?

***

Сириус зевнул, затем вскрикнул, когда газета ударила его по черноволосой макушке. — Эй! — Ты не собираешься провести всю свою жизнь, валяясь на моем диване, Сириус Блэк, — предупредил Джеймс, беря кофейник и наливая себе чашку. — В этой газете есть работа. Найди себе занятие на всю оставшуюся жизнь. — Мне не нужно ничего искать, Поттер, — ответил Сириус, показывая средний палец своему другу. — Я богатый человек, мне не нужно работать... — Тебе нужно убрать свою задницу с моего дивана, — решительно сказал Джеймс, открывая ящик и доставая острый нож. — Скоро я начинаю работать в футбольной команде, приятель. Меня больше не будет здесь, чтобы развлекать тебя, а скучающий Сириус Блэк — это плохо, плохо для Джеймса Поттера. Сириус фыркнул от смеха и ухмыльнулся своему лучшему другу. — Это как-то связано с твоим желанием завалить одну рыжую на спину на этом диване? Он похлопал по подушке рядом с собой и ухмыльнулся, когда Джеймс виновато покраснел, его лицо стало таким же красным, как помидоры, которые он достал из холодильника. — Заткнись, — огрызнулся он, поправляя очки. — Тот факт, что Лили скоро переедет, не имеет никакого отношения к тому, чтобы ты поднял свою задницу и зарабатывал на жизнь честным трудом. Сириус снова рассмеялся и поднялся на ноги. — Конечно, приятель, — пробормотал он, рассеянно листая газету. — Ты постоянно твердишь себе, что мужик в ваших отношениях, — он щелкнул языком и перевернул газету, откинувшись на спинку стула. — Здесь ничего нет. Джеймс недоверчиво покачал головой. — Ты едва открыл ее, — возразил он, и Сириус пренебрежительно махнул рукой. — Я могу сказать, что здесь нет ничего, что могло бы подойти человеку с моим интеллектом и внешностью, — сказал Сириус, приглаживая волосы, а затем поморщился, когда Джеймс шлепнул его по руке. — Пизда, — засмеялся он, но потом его веселье угасло, и лицо стало серьезным. — Знаешь, Сириус, ты не можешь просто плыть по течению жизни. Ты должен найти какое-то направление... — Черт побери, Джеймс! — громко воскликнул Сириус. — Лили хранит твои яйца в своей сумочке рядом с губной помадой? Или она наконец-то смогла засунуть эту палку тебе в задницу и превратить тебя в свою марионетку, потому что ты сейчас говорил точно так же, как она? — Отъебись ты, великий болван, — резко сказал Джеймс. — Я просто пытаюсь помочь тебе устроить свою жизнь — как и Лили. — Я доволен своей жизнью, спасибо тебе большое, — сказал ему Сириус. — Я валяюсь на твоем диване весь день и трахаюсь всю ночь. Это просто, и это... — ...мелко, — тихо закончил Джеймс. — Просто и поверхностно — точно такое же, каким ты притворяешься. Сириус нахмурился. — Сосни хуйца! Фыркнув, Джеймс отказался от этого предложения. — Только не после того, как я видел, как ты засовывал его в задницу этого гребаного хиппи несколько месяцев назад, — сказал он, морща нос от воспоминаний и сбрасывая очки. — В тот день я действительно хотел бы быть полностью слепым. — Ты просто завидуешь, что я могу перепихнуться с половиной британского населения, в то время как ты застрял, глядя на одну и ту же киску до конца своей жизни, — заявил Сириус, но Джеймс предпочел проигнорировать его замечание, вместо этого наклонив голову и тихо произнеся. — Ты должен когда-нибудь повзрослеть и остепениться, Сириус. — Черта с два, — вызывающе прорычал Сириус, скрестив руки на груди. — У меня аллергия на обязательства — у меня начинается крапивница. Джеймс фыркнул от неохотного веселья. На мгновение они замолчали, когда Джеймс повернулся, чтобы положить пару ломтиков хлеба в тостер и нарезать помидор. Сириус вяло просматривал заголовки выброшенной газеты и поднял глаза, когда его друг с круглыми глазами захихикал: низко, глубоко и немного злобно. Джеймс оторвался от приготовления еды и нахально ухмыльнулся Сириусу, выражение лица которого сменилось с любопытного на настороженное при виде озорной ухмылки. — У меня есть для тебя идеальная работа, — заявил Джеймс с видом человека, взломавшего код к сейфу, в котором хранятся драгоценности короны. Сириус поднял брови. — Правда? Джеймс кивнул, и его улыбка расширилась, когда он произнес одно слово: — Моделлинг. Сириус удивленно моргнул, а затем засиял. — Теперь ты говоришь... — Обнаженным. — Звучит заманчиво... Погоди! — сказал Сириус, когда понял, что сказал Джеймс. — Что ты сказал? Джеймс усмехнулся и взял полотенце, вытирая руки, когда сел в кресло. — Вчера на улице ко мне подошла женщина из общественного центра и спросила, не хочу ли я позировать обнаженным для ее класса через пару недель, — объяснил он. — Сказала, что у меня "чувственная аура" — я думаю, это значит, что я в форме, и она хочет поиздеваться надо мной. Сириус засмеялся и бросил газету Джеймсу на голову. — Ну, тогда она меня полюбит, — добродушно поддразнил он. — Я в два раза лучше тебя. Джеймс сузил глаза. — Знаешь, я всегда думал, что у тебя никогда не было постоянного парня, потому что ты хрипишь, когда кто-то говорит "обязательства", но на самом деле это потому, что ты слишком сильно любишь себя, чтобы нуждаться в ком-то еще, не так ли? — Засранец. Джеймс высунул язык, затем снова встал и вернулся к нарезке. На мгновение воцарилась тишина, за исключением щелчка ножа Джеймса: — Я сделаю это. Джеймс ругнулся, едва не отрезав себе палец, затем нахмурился на Сириуса. — Что? — Я сделаю это, — повторил Сириус, и губы Джеймса искривились в скептической улыбке. — Ты не сделаешь... — сказал он, и Сириус посмотрел на него. — Я сделаю, — настаивал он. — Я не ханжа. У меня очень красивое тело, спасибо большое, и тем студентам-художникам повезло бы иметь такой прекрасный экземпляр... — Это, наверное, все старики, Сириус, — вмешался Джеймс, догадавшись о причине внезапного энтузиазма Сириуса. — Сомневаюсь, что ты сможешь снять кого-то. — Оу. Сириус на секунду выглядел подавленным, и Джеймс захихикал, пока разочарованное выражение лица Сириуса не стало задумчивым, и он снова заговорил, пожав плечами. — Я все равно сделаю это. Джеймс покачал головой и вернулся к своим помидорам. — Двадцать фунтов на то, что ты прибежишь с криками, как девчонка из первого класса, держа в руках свои фамильные драгоценности, — бросил он вызов, и Сириус лучезарно улыбнулся. — Принято, приятель. Продолжение следует...